Голос как культурный феномен

Эмигрировавший в 1923 году из России искусствовед, граф Валентин Зубов, замечал по поводу Ленина: «Его ораторское дарование было удивительно: каждое его слово падало, как удар молота, и проникало в черепа. Никакой погони за прикрасами, ни малейшей страстности в голосе; именно это было убедительно. Позже я имел случай сравнить способ его речи с Муссолини и Хитлером. Последний сразу начинал с истерического крику и оставался все время на этой форсированной ноте, не имея возможности дальнейшего подъема; я никогда не мог понять, как этот человек мог влиять на слушателей, разве что они все были истериками. Прекрасноречие Муссолини могло действовать на настроения итальянцев, но по сравнению с ленинским оно было не дельным. Лишь один западный оратор мог сравниться с Лениным – Черчилль»[846].

В дневнике москвича Никиты Окунева можно найти следующую запись: «Ленин все пишет, все говорит… Энергия этого человека действительно выдающаяся, и оратор он, как и Троцкий, – безусловно, замечательный. На их выступления идут уже не одни серые большевики, пошла и “пестрая публика”. Залы выступления буквально ломятся от жаждущих послушать их. Ни кадетам, ни Керенскому такого длительного и бесспорного успеха не давалось. И говорят ведь, в сущности, вещи довольно неутешительные, не хвалятся своими успехами, а вот, подите, каких оваций удостаиваются! Куда тут Шаляпин!»[847] Впрочем, Керенского этот москвич сравнивал тоже по степени воздействия с Шаляпиным: «В Большом театре Керенский выступил в качестве оратора в благотворительном концерте-митинге и стяжал новые лавры своему зажигательному красноречию. В театре устроили аукцион его портретов с автографами… и продали один за 15 200 р., другой за 8200 р….куда уж тут и Шаляпину!»[848]

Первые граммофонные пластинки, произведенные в Советской России, записали не Шаляпина, а речи Ленина (всего числом 15 или 16). В каталоге граммофонных пластинок 1919 года они занимают первые восемь пунктов, далее следуют несколько речей Троцкого, Коллонтай, Луначарского, Крыленко[849]. Эти записи не передают ничего от описанной выше магической силы, но они послужили основой имитации всех исполнителей Ленина в советском кино (Бориса Щукина, Максима Штрауха, Иннокентия Смоктуновского). Чтобы придать этому голосу в электрическом измерении некую действенность, понадобилась медиальная фантазия Дзиги Вертова, который превратил несовершенную запись голоса Ленина в магический глас, раздающийся в точке золотого сечения его фильма «Три песни о Ленине»[850]. Этот голос основателя Советского государства, подкрепляя нетленную жизнь немого тела Ленина, возвращает в советский быт мистические практики, а в советское кино напоминание о медиальных опытах раннего кино, в котором Карузо или Маяковский добровольно шли на эксперимент с немотой.

Когда Вертову в 1933 году заказывают этот фильм, он сначала думает о воскрешении голоса Ленина (следуя идеям Авраамова[851]) и набрасывает план радиофильма, композиционной скобкой которого должна стать инсценированная радиоконференция. Запись ленинского голоса (или его реконструкция) должна быть смонтирована с голосами современных рабочих как диалог между живыми и мертвым[852]. Голос, отделенный от мертвого тела, служит знаком вечной жизни, и мертвый Ленин в состоянии общаться с живыми рабочими. Возможно, эту мистическую идею было невозможно осуществить из-за нехватки звукового материала. В готовом фильме есть одна-единственная голосовая цитата Ленина (зато отсутствует заявленный в сценарии голос Сталина[853]), и Вертов делит медиальное бытие основателя государства на немое изображение тела и бестелесный голос с пластинки.