Голубая ода №7

Также как некоторые события в Вашей жизни становятся некими образцами Вашего поведения в подобных ситуациях в дальнейшем. И в связи с этим приходит в голову странная мысль о том, что некая Абсолютная Воля с помощью невидимого космического лекала в мгновения ока копирует определённые архетипические ландшафты и размещает их в разных точках мира, что является ничем иным, как грандиозной мистической «декорацией» вселенского «театра», на вечных «подмостках» которого разворачивается бесконечная человеческая комедия вот уже миллионы лет.

Или возможно, что в нашем сознании заложена некая матрица шаблонов, с помощью которой человеческий разум ориентируется в определенном топографическом пространстве.

Этот необычный феномен очень похож на принцип интертекстуальности в области литературы или в искусстве, когда фрагмент одной книги, к примеру, отсылает Вас к содержанию другой, как некий mise en abyme, а сюжет одной из картин является коннотацией совершенно иного полотна и так до бесконечности по принципу голографии.

Подобная идея может показаться весьма странной, но существуют и не менее странные идеи, чем эта.

В конце концов, насколько реальной является окружающая нас реальность и что мы знаем о мире вообще?

Содом и Гоморра

Орсо несла свои холодные горные воды в сторону засыпающего Рейна и на какое-то мгновение ему даже показалось, что он стоит на набережной канала Джуддека, пока он не понял, что это не так.

В который уже из дней он неспешно гулял вдоль аллеи, путая и пятницы и среды, да и другие дни недели впрочем, нисколько не заботясь о соблюдении календарных дат, он кружил по только ему одному известному маршруту, то проходя сквозь ароматные розовые кусты, столь обильно проросшие во французском саду Гённера, то блуждая в тени столетних лип, тянущихся, как молчаливая траурная процессия, вдоль гигантского Монастырского луга в сторону цистерцианского аббатства.

Этот уже привычный вид живописного ландшафта как будто застыл предзакатными красками Милле, а хрустальные звуки церковного колокола вновь вызвали в его памяти из небытия две молчаливо стоящие фигуры крестьян, смиренно внимающие простым звукам католического «Анжелюса», проникающим в их неприхотливые души простолюдинов, возможно, даже помимо их воли.

Он встал на колени, неизвестно перед каким из невиданных божеств, и зачерпнул рукой влажную и тёплую гроздь земли, которая резко ударила в нос перегноем, запахом каких-то кореньев и дождевых червей.

Эта тёплая почва веками хранила тайну сотен поколений, их устремления, надежды и молитвы, тихо произносимые иссушенными и безмолвными губами по утрам и над дымящейся вечерней похлёбкой, и преломленной, словно тело Господне, картофелиной.

Простые радости и ежедневный труд, редкие крестьянские праздники, скромные невесёлые помолвки, молчаливая дорога к деревенскому погосту и беспомощная речь пастора, – всё это теперь скрывала в своей жирной толще эта почва, ещё тёплая от солнечных лучей и вечная, как само солнце, ведь поколения вослед поколениям уходят в эту землю, освобождая место вновь приходящим, а природа, как была, так и есть поныне.

«Пускай растёт трава и умирают дети», – как-то написал в один из дождливых дней Виктор Гюго.

Он знал наверняка, что жестокий закон искусства состоит в том, что живые существа умирают и что умираем мы сами, изнуренные страданиями, для того чтобы росла трава не забвения, но вечной жизни, густая трава обильных творений, и поколения, не тревожась о тех, кто спит там, внизу, в веселье и радости устраивали бы свои «завтраки на траве».

Уже давно у него вошло в привычку не дочитывать книги до конца, чтобы фабула оставалась неясной и не вполне определенной, тем самым, оставляя место для бесконечной фантазии по поводу финала и предоставляя шансы для чуда.

К возможному огорчению Ролана Барта конец повествования не приводил к смерти автора, и тем самым делал любого из читателей существом воистину милосердным, и приближал к Господу даже без желания последнего.

Как говорят люди, постигшие земную мудрость, «В одну и ту же реку нельзя войти даже единожды», не говоря уже о том, чтобы плодить сущности без необходимости, чего так опасался благочестивый и смиренный в гордыне Оккам.

Перейдя к следующей главе, он даже не удивился её названию, так как оно точно повторяло сюжет его ночного сна:

Смерть Бальтазара Мунка, нарисованная светотенью и ветром

«Когда-то, будучи мастером витражных стекол во Флоренции, мэтр Бальтазар создал невидимое сочетание цвета, соединив несовместимые пигменты, добытые им из речных водорослей, девственной крови пьемонтских крестьянок и аквамарина прибрежных волн, привидевшихся ему в предутренних грезах во время осеннего паломничества в древний Котор.

Он тут же скрылся от людских глаз в лигурийских горах и полгода, питаясь одними лишь акридами и медом диких пчел, творил в полной тайне невиданную ранее алхимию, превращая силой своего желания невидимую субстанцию возможного в осязаемую ткань неизбежного.