Голубая ода №7

Пока я рассматривал полуночных бабочек под потолком королевского будуара, ты незаметно проникла в мои покои и спряталась под тяжелым шелковым одеялом, на котором были изображены причудливые картины о восточном походе дяди Фридриха, ныне нашедшего вечный приют в одной из сицилийских базилик. Тебя это не смутило ничуть, ты вольно обходилась с историческими неточностями и придворные хроники тебя мало интересовали, также, как пыльные от забвения, мемуары одинокого в своих сомнениях Шатобриана.

Пока я трепетал над бабочками, летящими на огонь, как к райским фонарям, ты завязала мне глаза куском ароматной красной парчи, пропитанной маковым соком, и чуть слышно прикоснулась к моим губам, уходя в сновидения и странные грезы. Я слышал скрип времени и песок наших жизней стал струиться сквозь мои пальцы, ускользая в тишине и безмыслии. Я слился с твоим поцелуем, как жажда сливается с глотком прохладного вина, и где-то, накануне забвения, падая в чернеющую ночью бездну, почувствовал на спине шорох твоих крыл. Тогда, в этом ночном алькове, мы и придумали с тобой меланхолию, как игру, в которой наградой бывает только смерть. Если, конечно, повезет».

Почему горе прерогатива юности? Сложный вопрос. Кажется наоборот, что возраст делает чувства глубже и горе тоже.

Он старался оставить в своих воспоминаниях только лучшее, хотя его молодость была щедра на неприятные сюрпризы: подобно одной из прогулок в художественной галерее, где одни полотна вызывают у вас живой интерес, любопытство и, даже, восторг, а иные – скуку, раздражение, а порой и отвращение, но в целом, так сказать, при комплексном подходе, вся галерея вызывает у вас одно чувство целиком, будь оно приятным или наоборот.

Так небольшой камерный музей Грунинге в старинном Брюгге или провинциальная картинная галерея в ранее процветающем Лемберге, в которой на ветхой и потрескавшейся от времени стене до сих пор висит один из шедевров Жоржа Де Латура, были для него куда более «родными» и комфортными, нежели помпезный и тяжеловесный Лувр или мюнхенская Пинакотека.

Стоило только на мгновенье отключиться от окружающего мира, погружённого в невротическую гонку за призраком исчезающего капитализма, как в тишине этого непрактичного блаженства, простые вещи начинали говорить с ним, рассказывая свои личные истории.

Прекрасное вино и прекрасные картины: эта сладкая парочка составляли зачастую его увлекательный досуг.

Гуляя по древним монастырским анфиладам музея Унтерлинден в Кольмаре, он беседовал о бренном с автором «Изенгеймского алтаря», в базельском Kunstmuseum он мысленно, вспоминая строки «Das tibetische Totenbuch», направлял курс лодки, держащий путь к острову мёртвых на одном из полотен Арнольда Бёклина.

Однажды, проездом по виноградным полям Бургундии, он провёл несколько часов в залах готической Hotel Dieu, где наслаждаясь зрелым шабли, услышал от одной из картин увлекательную историю о старом фламандском мастере:

Магдалина Роже де ля Пастюра

«Пока ты наслаждалась сладким утренним сном, погруженная в фантастические яркие грезы, я смотрел в окно террасы, омываемой теплым июньским дождем. Хрустальный бокал, хранящий на дне своего чрева нектарные остатки ароматного шамбертена, поглощал в себя небесную влагу, возможно, слезы ангелов.

Где-то в саду шелестела на ветру листва, возвращая мою беспокойную память в один из далеких летних дней года Господнего 1437-го. В то утро на узких улицах Турне или Брюгге было невероятно тихо и безлюдно, как в шестой день Творения, когда уставший от трудов праведных непроизносимый и молчаливый Бог отдыхал, предаваясь праздности и ленивой неге.

С канала тянуло прохладой и тиной, в трактире «Герцог Бургундский» повар стучал сковородами и ножами, готовя к полудню каплунов, тушеных в красном вине с розмарином и можжевеловой ягодой. Из кухни долетали обворожительные запахи приготовляемой снеди, приводя немногочисленных прохожих в состояние эйфории, возбуждая невероятный аппетит.

Возможно, я ошибался, не слишком надеясь на остроту своего зрения, но в одном из глухих переулков, в сотне метров от старого рыбного рынка, я увидел сутулую фигуру Бродского, прикуривающего на холодном ветру очередную сигарету. Видимо, перепутав направления, ночной экспресс с желтыми, как цвет спелого сотерна, окнами вагона-ресторана, привез поэта не на станционный двор вокзала Санта-Лючия в Венеции, а в ее зеркальное отражение -бельгийский Брюгге, нависающий тяжестью своих каменных мостов над холодной и темной водой многочисленных каналов, журчащих уходящим временем.

Пожалуй, время уже шло к обеду и в трактире «Герцога» уже стучали большими кружками, наполненными пенным Leffe, и черные лакированные кастрюли, доверху груженые смоляными мидиями по-провански, швартовались на деревянных столах, подобно грациозным гондолам на набережной возле старого еврейского ghetto в Каннареджо.