Голубой цветок

— Я — Фриц Харденберг, — он ей тогда сказал. — Вы — фройлейн Софи фон Кюн. Вам двенадцать лет, я слышал, ваша любезная матушка сказала.

Софи подняла руки к волосам:

— Кверху, их надо кверху.

— Через четыре года вам придется решать, какой счастливец сможет надеяться стать супругом вашим. Не говорите мне, что ему надо будет спросить вашего отчима!

— Через четыре года не знаю, что я буду.

— То есть вы не знаете, чем вы станете?

— Я не хочу никем становиться.

— Возможно, вы и правы.

— Я хочу быть, и чтобы об этом не думать.

— Но вы не можете остаться навсегда ребенком.

— Я и теперь не ребенок.

— Софи, я поэт, но через четыре года я буду чиновник, я буду получать жалование. И вот тогда мы можем пожениться.

— Я вас не знаю!

— Вы увидели меня. Я — то, что вы увидели.

Софи расхохоталась.

— Вы и всегда смеетесь над гостями?

— Нет, но мы здесь в Грюнинге так не разговариваем.

— Но вы бы согласились жить со мною вместе?

Софи замялась, потом сказала:

— Вы мне нравитесь, нет, правда.

Все это не успокоило Эразма. «Кто может поручиться, — он писал, — что ежели сейчас она неиспорчена, она такою и останется, как начнет выезжать? Пошлые прописи, ты скажешь, но прописи — не всегда неправда. И как ты можешь знать, раз она, сам ты говоришь, так хороша, что за ней, конечно, все сразу станут волочиться, как ты можешь знать, что она тебе не будет неверна! Девочка повинуется безотчетному порыву в свои тринадцать лет (он все никак не мог взять в толк, что ей и того меньше), хоть в двадцать три она, может быть, и поумнее нас с тобой. Вспомни, что ты сам так часто мне говорил о сем предмете — и даже не далее как два месяца тому, в Вайсенфельсе. Неужто ты забыл — так скоро?»

Дальше Эразм писал, что всего больней поразила его в письме Фрица «его холодная решимость». Но ежели он решил не отступать, он может положиться на его, Эразма, помощь, любовь Эразма к брату неизменна, и только смерть одна может ей положить предел. Отца нелегко будет уломать, «но ведь мы так часто с тобою говорили о месте отцов в общем замысле вещей».

«Да, кстати, — он прибавил, — что Каролина Юст? Что сталось с вашей дружбой? Будь здоров. Твой преданный друг и брат

Эразм».

20. Свойства страсти

Фриц спросил, можно ли будет ему остаться на Рождество в Теннштедте.

— Конечно можно, если только ваше семейство не будет недовольно, — сказала Каролина. — Дядюшка и тетушка будут рады от души, и мы непременно заколем поросенка.

— Юстик, со мной случилось что-то.

Он болен, да, ах, как она этого всегда боялась.

— Что такое, скорее говорите.

— Юстик, люди скажут, верно, что мы совсем недавно друг друга знаем, но ваша дружба — я не могу передать, — даже когда я далеко, я вас так живо помню, вы будто всё со мною рядом — мы как две пары часов, поставленных на одно и то же время, и когда мы снова видимся — как не бывало промежутка, мы снова бьем согласно.

Она подумала:

«А я-то, я — так и не могла придумать, что ему сказать, когда он прочитал мне начало своего ‘Голубого цветка’. Слава Богу, он не помнит».

— Я влюбился, Юстик.

— Но ведь не в Грюнингене!

И все у нее похолодело, оборвалось внутри. Фриц недоумевал:

— Но вы же хорошо знакомы с этим семейством. Герр Рокентин встретил вашего дядюшку, как самого старого друга.

— Разумеется, я хорошо их знаю. Но ведь теперь старших дочек дома ни одной, только Софхен.

Подсчеты эти она произвела тотчас же, как узнала, что дядюшка его тащит за собою в Грюнинген.

Фриц посмотрел на нее долгим взглядом.

— Софи — любовь моей души.

— Но, Харденберг, ей же еще нет и… — она пыталась совладать с собой. — И она хохочет!

Он сказал:

— Юстик, до сих пор вы понимали всё, вы всё слушали. Но, верно, мне не следовало спрашивать с вас чересчур много. Есть одна вещь, я вижу, и вещь самая важная, к несчастью, которой вы не можете понять, — свойства страсти между мужчиной и женщиной.

Каролина сама не могла объяснить, ни тогда, ни после, отчего она тут не могла смолчать. Не то вмешалась суетность — а суетность грешна, — не то холодный страх навеки утратить его доверенность.

— Не всем дано говорить о своих страданьях, — она сказала, — кто-то и разлучен с тем единственным, кого любит, а принужден молчать.