Голые

Меня посадили рядом с матерью Элл, напротив оказалась Марси, женщина с ребенком. Мы начали седер, и этот ритуал действительно оказался легким и увлекательным – по крайней мере, для большинства присутствующих. Моя соседка по столу миссис Кавана так сильно вцепилась в Хаггаду[24], что ее пальцы побелели. Она не произносила ни слова, не проговорила ни одной молитвы и даже не вторила английскому варианту текста, объяснявшему смысл праздника. Беглый взгляд на глаза миссис Кавана сказал мне о том, что эта пожилая женщина все же повторяет молитвы, но плотно сжатые губы лишь подтвердили, что она не собирается делать это вслух.

Я привыкла чувствовать себя не в своей тарелке в самых разнообразных компаниях. Дома и в школе цвет моей кожи заставлял меня держаться особняком, даже если я была вовлечена в то или иное мероприятие. Но здесь я не чувствовала, что не являюсь еврейкой или белокожей, что даже не отношусь к этой семье.

Здесь я ощущала себя своей.

– Оливия?

Видимо, я что-то упустила, увлекшись своими туманными мыслями.

– Прошу прощения?

Дэн протянул свою Хаггаду:

– Не хотите почитать следующую часть?

– Конечно. – Я нашла место, которое он имел в виду, и стала читать вслух отрезок книги о Моисее, выводившем своих людей из Египта. О том, как их преследовали. Как они были рабами.

Были другими.

Эмоции хлынули из глубины моей души, заставляя задыхаться, и я запнулась на нескольких последних предложениях. Миссис Кавана с любопытством посмотрела на меня, но ничего не сказала. Пришло время песни. Дэн отстукивал ритм на столе и дирижировал нашим хором так, что даже те из нас, кто не знал слов на иврите, могли петь с остальными. Пасхальная песня называлась «Дайену». Это означает «Нам и этого было бы достаточно». Песня становилась все быстрее и быстрее – до тех пор, пока Дэн не оказался единственным поющим, а все остальные уже запыхались. Мы закончили ритуал восторженными криками и взрывами смеха.

– Ты всегда был так хорош в пении! – гордо произнесла Дотти, обращаясь к Дэну. – Ты и Сэмми, вы оба. Очень жаль, что твой брат не смог присутствовать здесь сегодня вечером.

Широкая улыбка Дэна стала чуть напряженной.

– Да. Очень плохо.

Повисло молчание, оно длилось всего мгновение – еле уловимое, и потому не вызвавшее неловкости. Впрочем, я к тому моменту еще не совсем оправилась от эмоций, вызванных моим прозрением. Я подняла свой бокал с остальными присутствующими, съела сваренное вкрутую яйцо и петрушку, которую принято окунать в соленую воду. И следовала за остальным порядком ведения седера до тех пор, пока, наконец, не пришло время приступить к праздничной трапезе. Потом, уже не в силах сдерживать стремительно кружившийся внутри клубок эмоций, я извинилась и, выйдя из-за стола, направилась в ванную.

Там я открыла кран с холодной водой и окунула в нее запястья, промокнула лоб. И замерла перед зеркалом, глядя на свое отражение. Кто я есть на самом деле?.. Впервые в своей жизни я подумала, что, похоже, начинаю это понимать.

По пути обратно я задержалась на кухне, чтобы узнать, могу ли я чем-нибудь помочь. Элл, уже успевшая убрать волосы с лица, наклонилась к духовке. Потыкав разложенную на противне запеченную картошку вилкой, она с досадой фыркнула.

– Могу я вам помочь? – осведомилась я.

Удивленная, Элл выпрямилась и покачала головой:

– Моя мать скажет, что говорила мне поставить картошку на час раньше. И будет права. Я просто сделаю температуру посильнее, и картошка будет готова минут через десять. А мы пока съедим остальные блюда. Все в порядке.

– Вы пробуете убедить в этом меня? Или себя саму?

Она засмеялась:

– Себя. Я рада, что вы смогли принять участие в нашем вечере, Оливия. Вы хорошо проводите время?

– Да, мне у вас очень нравится. Спасибо, что пригласили.

Элл, похоже, была не слишком искусной в пустой, бессодержательной болтовне, потому что между нами повисла неловкая тишина. Я судорожно пыталась придумать какую-нибудь тему для беседы, чтобы мы не просто стояли, молча глядя друг на друга. Но хозяйку дома это, похоже, совсем не заботило. Она вытащила из холодильника чашу с чем-то, напоминающим гуакамоле, и протянула мне:

– Вы могли бы отнести это, пока я борюсь с картошкой?

Я взяла тяжелую посудину из хрусталя.

– Конечно.

Элл наклонила голову, чтобы взглянуть на меня:

– Это трогает до глубины души, не так ли? Я имею в виду историю праздника.

– Меня что, насквозь видно?

Она покачала головой и увеличила температуру в духовке, потом оперлась на столешницу.

– Я так не думаю. Просто вспомнила, какой потерянной и подавленной чувствовала себя первое время, когда пыталась войти в семью Дэна. Я очень хотела подстроиться, быть как все. У них был этот таинственный язык, эти… традиции. Истории, которые они рассказывали, вспоминая времена, когда ездили детьми на каникулы. У моей семьи ничего подобного не было, так что поначалу все это просто сводило меня с ума.

Я поставила чашу на кухонный стол, чтобы послушать ее. Из столовой до меня доносился смех.

– Могу себе представить.

Элл тихо засмеялась: