Горькое лето 1941 года

– Следуя логике «больших величин», Советский Союз не мог ограничиться договорами о будущей взаимопомощи. Следовало делать все возможное, чтобы максимально обезопасить свои границы от возможной агрессии.

– Разумеется, и в 1940 году в связи с ростом угрозы войны после поражения Франции, а затем падением Норвегии и возрастанием германской военной угрозы на западной границе Советским Союзом с правительствами прибалтийских стран были подписаны договоры о предоставлении нам военных и военно-морских баз на их территориях и о вводе и размещении на этих базах советских войск. В результате, как свидетельствует Уинстон Черчилль, «южный путь на Ленинград и половина береговой линии Финского залива оказались в кратчайший срок блокированными советскими вооруженными силами на случай немецких поползновений. Открытыми оставались подступы только через Финляндию».

– В общем, абсолютно логичное, стратегически продуманное решение.

– Да, в военно-политическом плане целесообразность принятых мер сомнений не вызывает. Не случайно ведь эти договоры были признаны всеми – кроме США – государствами, имевшими дипломатические соглашения со странами Прибалтики. Договоры определяли статус наших воинских контингентов, в частности, их полное невмешательство во внутренние дела этих государств и строгое соблюдение правил при выходе или выезде за пределы отведенных им мест дислокации.

– И все же, как реально отразилось присутствие советских войск на внутренней и внешней политике этих государств?

– Оно, равно как и общее осложнение военно-политической обстановки, оказывало достаточно сильное влияние на общественную сферу в Прибалтике. В создавшейся ситуации «дрейф» этих стран в направлении к СССР и под его давлением был неизбежен. Явно оживилась деятельность левых, просоветски настроенных политических сил, хотя они и не преобладали. В итоге избранные на основании существовавших законов о выборах парламенты – народные сеймы Латвии и Литвы и государственная дума Эстонии – 21–24 июля 1940 года приняли декларации о восстановлении советской власти, о вступлении в состав СССР, о признании земли государственной собственностью и о национализации основных средств производства. На сессии Верховного Совета СССР 3–5 августа Литва, Латвия и Эстония вошли в состав СССР.

– Как отреагировал на это Запад?

– В частности, Уинстон Черчилль, не соглашаясь с включением Прибалтики в состав СССР, не отступил от главного в оценке событий – от признания неизбежности того, что было. Вот его общая оценка: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть на запад исходные позиции германских армий, с тем чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех сторон своей колоссальной империи. Их границы были значительно восточнее, чем во время Первой [мировой] войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».

– Но ведь одно дело – личная оценка с позиций логики, а другое – официальная реакция на происшедшее…

– Давайте уточним, что до поры до времени позиции великих держав и обмен взглядами между ними – все это было сферой секретной и особо секретной переписки. Хотя нельзя сказать, что в этом обмене Прибалтика играла серьезную роль. Москва просто не вступала в полемику, а Лондон и Вашингтон не были особо заинтересованы, чтобы ее вести. Соображения, высказанные Черчиллем, разделял и Рузвельт. Оба понимали, что Прибалтика не должна стать «яблоком раздора» для членов антигитлеровской коалиции. И вот пришло время личной встречи Рузвельта, Черчилля и Сталина в Тегеране 29 ноября – 1 декабря 1943 года. Основные положения достигнутых договоренностей были опубликованы в мировой печати; о Прибалтике не было сказано ничего.

– Хорошо, но в феврале 1945 года, когда «большая тройка» встречалась в Ялте на Крымской конференции, обстановка на фронтах была уже совсем другая… Поднимался ли тогда вопрос о Прибалтике?