Горькое похмелье

Слащёв смотрел вслед конной группе странного полковника, явно вынашивающего планы личной мести. Видел, как разъезжаются в грязи копыта лошадей. И понял вдруг, как опередить и Махно, и Троцкого, рвущихся в Крым. Он не даст своему корпусу растратиться в этих мелких боях, в этом мокром месиве. Он посадит свои главные силы в эшелоны и отправит их в Николаев, а оттуда пароходами в Севастополь. Из Севастополя поездами – к перешейкам, к горлышку этой ценнейшей для России «бутылки», к Крыму. Это займет всего четыре-пять дней, тогда как движение с боями вдоль испорченной железной дороги Александровск – Мелитополь – Джанкой потребует не менее двух недель.

Лишь малая часть его корпуса будет демонстрировать сопротивление большевикам и махновцам на подступах к Крыму. За это время «бутылка» будет прочно закупорена «пробкой».

Главное в этом бардаке – ничего раньше времени не докладывать начальству. Авось, не сразу узнают. Необычных решений в штабе Деникина не любят. Он победит – и никто его не осудит.

У хаты Марии, уже в сумерках, мокрый и усталый Данилевский соскочил с коня. Вдали поблескивал Днепр.

Полковник осторожно постучал. Дверь открыла сама Мария, уже на последних днях беременности.

– Ой! – Она прислонилась к косяку, обомлев от радости. Заметила военных, деликатно ожидающих в сторонке. – Что, опять на минутку?

– Опять. Мы за ним идем. Он где-то тут… С остатками войск. Не слыхала?

– Нет… Зайдешь, поглядишь?

– Время дорого. Еще приеду за вами.

– Говорят, красные идут. Большой силой. Как же ты придешь? Сквозь них?

– Постараюсь. Ты жди.

Он говорил сжато, резко, чтобы не дать волю чувствам.

– Ты его сейчас не найдешь, – сказала Мария. – Потом. Когда-нибудь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю… Возьми нас с собой. Винцуся уже ходит, слова говорит. Так забавно… Возьми нас!

– Не могу… Да и разродишься ты в дороге. Нельзя. И тиф кругом. В доме хоть чисто!

Он сухо, коротко ее поцеловал.

Мария смотрела, как исчезают в темноте всадники. Беззвучно заплакала…

Конные, а за ними несколько тачанок и бричек ехали по глухой проселочной дороге. Махно полулежал в одной из тачанок. Голова его качалась от плеча к плечу. Он дремал…

Дождь, снег, грязь…

Замыкали колонну повозки с московскими анархистами. Они были мокрые, растерянные и жалкие. Все их теории рушились. «Третья волна», кажется, никого не опрокинула, кроме ее приверженцев. Один Зельцер был спокоен. Посапывал среди угловатых ящиков с «бостонкой» и своими чемоданами, набитыми инструментом. Такому что третья волна, что девятый вал. Специалист. Незаменимый.

Навстречу им на изморенных лошадях подъехали Щусь, Каретников, еще группа конных. Многие были ранены. На мордах лошадей пузырилась алая пена.

– Вы куда? – спросил Каретников, когда они съехались. – Назад! Там красни!

– Ну и что? – спросил Черныш. – Разве мы им враги?

– Выходит, шо враги! – прохрипел Каретников. – Почти весь наш полк сничтожилы… Мы пидийшлы як до людей, у йих знамя красне. А воны в шашки! Та з пулеметов…

– Може, какие-то фальшивые беляки?

– Не, большевики. Эти… як их… интернациналисты, – с трудом выговорил Щусь. – Венгры чи эстоны… С ними не договоришься!

– А что им от нас надо? – спросил Кожин.

– Смерти нашей! Батька шукают! Кричали: «Отдайте нам вашего батька Махно и идите куда хотите. А ваш батько “вне закона” объявленный». То, говорим, давно було. Смеються: «А теперь опять. Видать, в последний раз»… Ну, мы с имы расплатились! И своих половину там оставили!

– Что скажешь, батько? – обернулся Кожин к тачанке, на которой сидел Нестор. Но Махно не отзывался. Глаза его были закрыты.

– Нестор, – коснулась его плеча Галина. – Что с тобой?

Махно с трудом открыл глаза:

– Не задержуйтесь, хлопци, в ций хати. Я тут крыс бачив. Багато…

– Яка хата, яки крысы?.. Степь же кругом.

– То бред у батька, – сказал Черныш. – Может, рана открылась?

Галина ощупала ногу Нестора:

– Да не. Уже зажило. – Она приложила руку ко лбу Нестора. – Как огонь…

– Тиф это, – догадался Черныш. – Без сомнения, тиф!..

Они свернули с проселка на едва заметную, скорее всего пешеходную, тропу. Тачанки едва ли не по ступицы вязли в размокшем черноземе.

– Версты тры-четыре – и плавни, – сказал Щусь. – Там нас сам черт не найдет.

Но кони уже выбились из сил.

Лёвка слез со своей лошади, забрал Нестора из тачанки и, как дитя, понес на руках. Сам тонул своим многопудовым телом в черноземе, но нес. Не впервой! Все следовали за ним. Кто пешие, кто верхом.

Феня тащила пухлый Лёвкин портфель с бумагами. Тимоха Троян нес на плече ящик с пишущей машинкой – «походную канцелярию». Кашлял, задыхался, но таранил громоздкую полупудовую «Ремингтон-Империалъ». Анархисты-теоретики, вцепившись в повозку с «бостонкой», упорно, срываясь и падая в черную кашу, проталкивались вперед.

Среди раскисшей Великой Степи маленький отряд представлял собой мозг и сердце анархической республики, которой уже не было.

Задов шел как машина. Только чавкала грязь под ногами. С его ноги слетел сапог, остался в вязком месиве. Кто-то из махновцев, шедший следом, еле выдернул его из грязи.

Неожиданно стало легче. Ноги нащупали твердую почву.