Гости из космоса (сборник)

– Я на курсы попрошусь… – горячо, но шепотом говорил он. – А потом на зимовку… на самую дальнюю зимовку! Я теперь понял, каким должен быть полярный радист, – и он посмотрел на ненца в солдатской шинели.

Мы сидели с Галей на крыльце рыбачьего домика. Со стороны аэропорта шел заправившийся бензином вездеход.

– Вылка научил не только Ваню, – рассказывала Галя, – он научил меня умению владеть собой, умению так просто и радушно предлагать и оказывать помощь. А вы знаете, он действительно провел радио в чумы, а теперь работает начальником смены радиоцентра. До армии он едва знал грамоту. Теперь он мечтает о дальнейшей учебе. Если вы увидитесь с ним, пожмите ему руку. Может быть, вы увидите и радиста Ваню. Передайте ему, что мы с Кузьмой Андреевичем вспоминаем о нем. А теперь прощайте, – сказала Галя, вставая. – Добров уже ждет меня. – Она пожала мне руку. – Смотрите, рыбаки заводят сети.

Я глядел вслед удалявшемуся вездеходу. Он то появлялся на бугре, то исчезал в низине. Геологи отправлялись прокладывать дороги в «завтрашний день».

На горизонте горела оранжевая заря, заменявшая в этих широтах ночь.

Остановленная волна

Занявшаяся заря отражалась в реке, и вода казалась оранжевой.

На берегу несколько человек заводили сети.

Мой попутчик Нетаев, молодой штурман дальнего плавания, направлявшийся, как и я, на «Георгия Седова», должен был сменить на корабле заболевшего помощника капитана. Нетаев ушел к начальнику аэропорта и долго не возвращался.

Я решил посмотреть на рыбаков и спустился к ним.

Несколько человек тянули сеть по берегу, а их товарищи в брезентовых робах, зайдя в реку по грудь, медленно шли в ледяной воде.

Сеть вытянули на песок. Рыба шевелилась в ней, как живое серебро. Я никогда не предполагал, что на Дальнем Севере ловится столько разной рыбы. Тут и корюшка, и навага, и даже камбала, которая, как мне казалось, живет только в южных морях. Иногда попадалась небольшая безобразная рыбешка. Ее с отвращением выбрасывали обратно в воду. Это морской черт. Он похож на сказочного лешего, только маленький.

Наконец вернулся Нетаев. Лицо его было спокойно, но голубые глаза выдавали волнение.

– Несчастье на острове Угаданном! – явно сдерживаясь, ровным голосом проговорил он.

Рыбаки подошли к нам. Несколько проворных рыбешек выскочили из сетей и, судорожно подпрыгивая, добрались до воды.

– Пропали зимовщики – механик Гордеев и второй радист Панов, – сказал Нетаев.

– Как пропали? – забеспокоился старый рыбак с серо-желтыми усами.

– Пошли охотиться на нерпу, и со вчерашнего дня нет…

– Беда-то какая! А искали? – послышались голоса.

– Искали. Шли по лыжне. Лыжня обрывается у кромки льда.

– Стало быть, остались на льдине, – сказал старик и снял шапку. Голова у него была изжелта-седой.

– А погода там какая? – спросил молодой рыбак в солдатской шинели.

– Шторм.

– Значит, шторм и отломил льдину.

– Только двое их?

– Двое. Собака еще с ними. Продовольствия нет.

– Горе-то какое!.. Арктика – она лютая да поворотная. Погибли ребята беспременно. Поди, молодые? – сокрушался старик.

– Молодые.

– Вы Баранова ждете? – спросил нас демобилизованный.

– Баранова.

– Вот если бы Баранов…

– Да, если бы Баранов! – согласились окружающие.

Мы шли к аэропорту. Я думал о пропавших зимовщиках. До острова Угаданного тысяча километров. Рыбаки отнеслись к несчастью на далеком острове так, словно оно произошло в крайнем доме поселка.

В аэропорте мы узнали от радиста последнюю новость. На остров Угаданный только что вернулась мокрая собака… одна, без охотников. На шее у нее ножевая рана.

Что же произошло на льдине, когда штормовой ветер тащил ее вдоль острова? Кто скажет?..

В небе показался самолет. Сначала он походил на черточку. Потом превратился в красавицу-птицу с застывшими в полете крыльями.

Птица скользнула по воде, грудью разрезая оранжевую гладь. Появились два буруна с седыми гребнями.

Два вращающихся с ревом винта казались блестящими дисками. Линия крыльев была много выше корпуса лодки, напоминавшего тело чайки. На концах крыльев появилось по поплавку, один из которых уже касался воды, вздымая пену, а другой еще шел над гладью реки.

Летающая лодка развернулась и стала приближаться. С берега от бензиновых цистерн шли мостки. Работники аэропорта, в кирзовых сапогах и ватниках, уже тянули шланг.

– Почему здесь заправляемся, а не на Диком? – спросил плечистый пилот, выходя из шлюпки на берег.

Мы уже знали его. Это Матвей Баранов.

Вместо ответа начальник аэропорта протянул пилоту радиограмму. Летчик взглянул на нас, кивнул и углубился в чтение.

У Баранова были крупные черты лица, глубокие складки у губ, мохнатые брови. Лицо его могло показаться суровым, если бы не ямка на подбородке, как-то смягчавшая его. Как всем пилотам, ему приходилось часто прищуриваться, напрягая зрение, и от уголков глаз к вискам разбегались веером мелкие морщинки.

– А я хотел заночевать, влажность в твоем буфете убавить, – сказал он начальнику аэропорта и улыбнулся.

– Думаю о другом, – покачал головой начальник, старый пилот, давно переставший летать. – Ведь ты четырнадцать часов в воздухе.