Греческий мир в доклассическую эпоху

Афинская чернофигурная керамика вошла в широкое употребление, а появление новой техники приблизительно ок. 530 г. до н. э. способствовало еще большему ее распространению. Этим новшеством стал краснофигурный метод, являвшийся словно «негативом» чернофигурного: отныне основной узор сохранял естественный цвет поверхности, а фон, напротив, заливался черным лаком. Внутренняя разметка больше не процарапывалась, а наносилась тонкими линиями и покрывалась глазурью. Такой стиль оставлял вазописцам большую свободу. Однако и они, подобно скульпторам, не доходили до крайней степени натурализма, накладывавшего довольно сильный отпечаток на вазопись позднейших эпох. Зато они добились мастерства в изображении оживленнейших движений, а начиная с середины VI века до н. э. некоторые художники стали экспериментировать с уменьшенным ракурсом: сначала подобные опыты ограничивались неодушевленными предметами, так как считалось, что героям гораздо больше подходит двухмерное изображение. Вазописцы и чернофигурного, и раннего краснофигурного стилей достигали такой художественной мощи и трогательной красоты, которые впоследствии остались недостижимыми для смешанного стиля, вобравшего черты их обоих.

В то время как искусство претерпевало столь бурный рост, у греков развивалось рационалистичное и научное мышление. Ряд выдающихся мыслителей не самым удачным образом оказался впоследствии объединен определением «философы-до-сократики». Но все они были одновременно чем-то меньшим и чем-то большим, чем философы — в том смысле слова, который сегодня в ходу у нас. Меньшим — так как они еще не до конца выбрались из пут древнейших мифологических представлений о мироздании, — хотя, несомненно под влиянием Гомера, хладнокровно «обличавшего» богов, в этом они совершили большой шаг вперед, заявив, что каждый человек, невзирая на свою зависимость от этих богов, является самостоятельным существом, чьи поступки определяются единственно его собственной волей (век спустя эта мысль словно магнитом притягивала трагических поэтов). Правда, их рассуждения все еще оставались за пределами «философии». В то же время досократики были чем-то большим, нежели философы, так как они брались за объяснение необъятного круга явлений, которые ныне являются предметом не философии, а той или иной науки.

Первые из этих мыслителей — Фалес, Анаксимандр и Анаксимен из Милета — стремились понять, откуда взялись вселенная и мир и из чего они состоят. Пустившись в эти поиски (Фалес размышлял устно, а оба его преемника оставили прозаические записи, что само по себе стало поворотным шагом, породившим новые, более строгие и аналитич-ные способы выражения мысли), они сделали огромный шаг вперед для становления логического рассуждения, так что его родиной по праву можно считать Ионию.

Два других ионийца покинули Ионию, спасаясь от угрозы персидского завоевания; следовательно, о них в этой книге будет говориться в связи с западом, где они поселились (Глава VII, разделы 2 и 4). Один из них, Ксенофан Коло-фонский, оставил стихи, в которых беспощадно высмеивал антропоморфную картину жизни богов, изображенную у Гомера и Гесиода. Другой, Пифагор Самосский, совмещал в себе математика-первопроходца, врача и главу религиозного сообщества, которое обрело огромное влияние в городе Кротоне. Он и еще один иониец, живший позже, — Гераклит Эфесский (автор прозаического трактата), — первыми сместили центр внимания с вселенского макрокосма на микрокосм человеческой души. Они приписывали существование и развитие как макро-, так и микрокосма борению противоположностей. В следующем столетии такой двойственности был резко противопоставлен «монизм» Парменида Элейского, считавшего мир единой, нераздельной и нетленной сущностью. Согласно его парадоксальному взгляду, представляющегося разнообразия в действительности не существует вовсе.

Каждый из этих мыслителей, по очереди бравшихся за критику предшественников (вполне в агонистическом духе, свойственном грекам), желал соотнести единичный случай с общей закономерностью. В то же время, при всей остроте поставленных ими вопросов и внятности их доводов, они продвинулись главным образом в теоретической, нежели практической науке. Все эти мыслители стремились постичь человека и природу отвлеченно. Некоторые из них к тому же оказывались проницательными наблюдателями природных явлений, но таких было немного. Греческая наука потому мешкала с развитием, что эмпирическим наблюдениям, в целом, долгое время не придавали значения.