Грозная Русь против «смердяковщины»

Короче говоря, политическое устройство города вплотную приблизилось к эталону – Венецианской Республике, где власть был «совет господы», политические права реально утвердила за собой «господа» в целом, а вече по факту превратилось в собрание боярской клиентелы, утверждавшей решения без обсуждения. Именно этот слой с первой четверти XV века имел основания именоваться «мужами новгородчими»; прочим, обобранным до нитки, похолопленным, сидящим в долгах как в шелках, не смея даже заикнуться (каралось батогами, а то бесследным исчезновением), оставалось только хныкать о «бесправдивых боярах». Да плакаться на то, что «у нас правды и суда правого нет». Да еще с надеждой посматривать в сторону Москвы, где пирамида власти была проста, логична и предсказуема, а система управления давала возможность найти хоть какой-то суд и управу на обидчика.

К слову сказать, констатация того бесспорного факта, что в «русской республике» правил бал беспредел, а «тираническая Москва» была очень даже (по тем-то временам) правовым государством, доводит поклонников «маленькой уютной» до белого каления, и они пускаются во все тяжкие. Лишь бы доказать обратное. Неважно как. Скажем, некто Алексей Широпаев, идеолог этого направления, любит приводить такой пример: дескать, «помнится, Ивану Третьему не понравился один врач-иностранец, так его отвели под мост и там зарезали «как овцу», а вот в Новгороде, правовом и демократическом, ничего такого не было и быть не могло в принципе. Бросает, значит, он сей ужастик на стол, как джокер, и, естественно, садится в лужу. Ибо то ли летописей не читал, либо, что еще смешнее, читал, но думает, что, кроме него, не читал никто.

На самом деле история известная.

«Того же лета, – указано под 1483-й в Софийской летописи (П., с. 235), – врач некий Немчин Онтон приехал к велик князю, его же в велицей чести держа князь велики его, врачева же князя Каракучу царевича Даньяра, да умори его смертным зелием за посмех; князь же велики выда его сыну Каракучеву, он же мучив хоте дати на окуп, князь же велики не повеле, но веле его убити; они же ведше его на реку на Москву под мост, зиме, да зарезаша его ножем, яко овцу».

То есть.

Немецкий врач Антон жил на Москве припеваючи, а потом, обидевшись за насмешки на татарского мурзу, взял да и отравил обидчика. Правда всплыла, преступника выдали головой сыну убиенного, тот батюшкиного погубителя как следует помучил, а затем решил было оставить в живых, польстившись на выкуп, – однако Иван Васильевич, справедливо решив, что врачу-убийце жить незачем, это дело пресек на корню и миловать запретил, повелев притом не казнить «честной смертью» («секчи голову принародно»), но «зарезать как овцу» (что по тем временам означало «без исповеди и отпущения грехов»). Исходя, видимо, из того, что врач обязан лечить, а не убивать, а если убивает, то и сам должен умереть как животное. Да еще и – чтобы землю-матушку не поганить – резать отравителя велел «на речном льду», который весной растает и душегубью кровь унесет, дабы московскую землю не поганила.

Все проще простого.

Закон, по «Судебнику», – один на всех.

Убил – плати выкуп.

Убил подло – умри гадко.

Правда, случись дело в Новгороде, преступный немчин, пожалуй, еще мог бы на что-то надеяться, кинувшись за заступой к конкурирующему боярскому клану, а вот на Москве в те поры с уголовниками было строго.

Вот такая, дорогие френды и не френды, быль случилась некогда с «просто не понравившимся князю» немецким врачом, если верить современнику и очевидцу событий, а не г-ну Широпаеву.

Собственно, вот вам и ответ на вопрос, почему в 1471-м, когда «золотым поясам» поневоле пришлось вспомнить о «мужах городских», без которых их дружины вообще не имели шанса выстоять против московского войска, огромное – 40 000 душ, шикарно вооруженных бярами за свой счет, – ополчение (даром что потомки победителей на Чудском озере, у Раковора и на Жабих полях) рассыпалось в прах при первом же столкновении с всего лишь пятитысячным отрядом москвичей. А чуть позже, в 1478-м, потому же были заклепаны простыми новгородцами пушки на неприступных стенах, и «вятшему люду», ждавшему, да так и не дождавшемуся избавителей с Запада, пришлось «отдаться на всю волю» Москве.

Впрочем, будем справедливы: тяга новгородской олигархии в Европу понятна.