…И при всякой погоде

Но не мог я действовать и из страха, из все той же безнадежной скованности и растерянности, близких к отсутствию меня на празднике. Видя, как все танцуют, я старался, затерявшись в толпе, делать то же самое – но так, чтобы никто этого не заметил. Главное – делать вид, что находишься там же, где и все. Зрителями же выступали для меня другие не танцевавшие, находиться рядом с которыми казалось еще более неловким – словно рядом с другими дезертирами, покинувшими поле боя. Проходя мимо них, я изображал на лице целеустремленность, с которой якобы двигался куда-то. Они как будто бы кивали – но едва ли верили мне. Бродя таким образом из одного конца ресторана в другой, а также – снаружи, я искал для себя интересные объекты для наблюдения, которые запечатлевал на видео. Официальная съемка, которая велась до этого и в школе, не устраивала меня своей однобокостью. Снимали лишь награждение, выступления, участие в конкурсах. Меня же увлекали детали за кадром. К примеру – тайные попойки в темноте некоторых товарищей, раздобывших где-то коньяк – и разливавших его теперь по стаканчикам. Я снимал и обычные разговоры, которые велись за столом между делом, когда все уже забывали, что идет съемка – даже и «неофициальная». Этот эффект человека с камерой, растворявшегося и фактически не существовавшего для окружающих, поражал меня именно тем, что каждый раз срабатывал – благодаря чему уникальная хроника выпускного вечера имелась к концу праздника лишь у меня. Все эти люди вокруг, увлеченные и занятые самими собой, даже и не подозревали обо мне, интересовавшемся в этот момент как раз ими – и утопавшем в сотнях живых нюансов и подробностей их существования. Эта мысль увлекала и забавляла меня <…> За все время я ни разу не пересекался с Ирой, не сказал ей ни единого слова. Во впечатлении, которое она на меня производила, было место не только счастливому томлению. Меня смущала ее резко проступившая посредственность, которую я всячески старался оправдать, говоря, что она делает все положенное старшекласснице – и подтверждений которой находилось с течением ночи все больше и больше. Ее попойка в темном углу вместе с Левченко и Дубровским сбивала меня с толку. Это было не столько противно, сколько странно и удивительно. Зачем она делает это? Неужели она не понимает, насколько сильно это роняет ее в глазах влюбленного (чисто абстрактного) – и насколько отталкивающе-вульгарной становится тогда ее привлекательность? Именно так чувствовал это и я, не в силах устоять теперь перед усилившимся физическим влечением к Ире, открывшей ему дорогу демонстрацией своей пошлости, делавшей ее доступнее – и облегчавшей тем самым мои намерения, которые уже с легкостью глушили угрызения совести, выступавшие против них.