И так же падал снег

Почувствовав, что ее внимательно разглядывают, она зарделась, но какое-то внутреннее упрямство не позволило ей отступать — и она с отчаянной решительностью прошла мимо площадки к сараю Германа, заглянула в нашу «казарму» и, обернувшись, затараторила:

— Стало быть, вот где ты скрываешься, когда я тебя кричу — не докричусь!..

Вошла под крышу — и я снова услышал ее голос:

— Гляди-кось, какие картины понавешали!.. Кого это боец на штык подхватил?..

Недавно, когда Герман перекрыл наш закуток, мы повесили на стены нашего штаба плакаты, и на одном был изображен красноармеец, поднявший на штык самурая.

Я почувствовал себя неловко перед Германом и ребятами: наш штаб был святая святых, и бросился спасать свою репутацию.

— А ну-ка, выходи! — приказал я Нюре, встав у входа. — Посторонним сюда нельзя!..

— А я, чай, не сторонняя, — сказала Нюра. — Я же в вашем доме живу.

— Много тут живет народу, — проговорил я. — А вход в штаб только красноармейцам!

— Да рази вы красноармейцы?

— Красноармейцы! — твердо стоял я на своем.

— Да вы, чай, невзаправдашние.

— Ну, вот, разговорилась! — я посмотрел на Германа, пытаясь заручиться его поддержкой, но он словно не слышал меня, с откровенным любопытством поглядывая на нежданную гостью.

Замолчав, я тоже посмотрел на Нюру: что в ней такого он нашел?.. И к своему удивлению обнаружил, что у Нюры — большие карие глаза и длинные черные ресницы. Платье на ней новое, и туфли на каблуке.

«Вот принарядилась! Зачем это ей?..»

Мне стало неловко за нее, и я вышел из штаба.

— Са-мо-лет! — крикнул Салават и, оставив игру, полез на крышу сарая.

За ним — Витька Титов, Володька-маленький, Тамарка…

Тамарка с ящика забралась на дверь, но не в силах подтянуться выше, крикнула мне, чтоб я ей помог, подтолкнул снизу, а я не знал, как к ней подступиться: мешали сиреневые рейтузы, которые виднелись из-под юбки, и было неловко глядеть на обтянутый ими круглый девчоночный зад.

— Слезай! — крикнул я. — Все равно ничего не увидишь.

— «У-два» летит! — сообщил Салаватка с крыши. — Сюда летит!

— Где? Где? — задрала голову Нюра, слыша приближающийся рокот мотора.

— А вон! — сказал Герман, ловко подхватил ее под мышки, поднял над собой.

— Ой! — вскрикнула она от неожиданности и с радостью сообщила: — Вижу! Летит, похож на стрекозу…

Самолет пролетел над нашим домом, скрылся из глаз, а Герман все еще держал Нюру на вытянутых руках, не опуская на землю, и она не противилась, поглядывая вверх, в небо, где все уже утихло и безмятежно плыли кучевые облака…

— Эт-то еще что такое?! — услышали мы окрик Таисьи, сестры Германа, которая шла к нам быстрым, решительным шагом от своего крыльца.

Герман опустил наземь Нюру и, не желая объясняться с сестрой, которая взяла в доме всю власть, направился в сарай и захлопнул за собой дверь.

Но Таисья не успокоилась — и громко, чтоб слышали все, проговорила:

— Еще с прислугами не цацкался!

От этих слов Нюру словно отбросило взрывной волной, она прислонилась к стене сарая, потом скользнула за угол и побежала, через двор к нашей лестнице.

— Она — не прислуга! — сказал я, подступив к Таисье. — Она — сирота, если хотите знать!..

Но на мои слова Таисья не обратила никакого внимания и, бросив сердитый взгляд на дверь сарая, повернулась и пошла прочь с нашей площадки. Я схватил молоток, со всего размаха ударил по деревянному шару, пуская его вдогонку этой «старой деве», но, натолкнувшись на кирпичи, которыми мы прикрывали лаз в сарай Мариам-апа, шар откатился на середину двора.

— А чё? — подошла ко мне Тамарка. — Разве Герману нельзя никого любить?

— Чего ты городишь?! — рассердился я. — Какая-такая любовь? Ну, поднял он ее. Что же тут такого?

— А вот ты меня не поднял, — надула она губы. — Я просила, а ты не поднял.

Я бросил молоток на середину площадки, обозвал Тамарку дурой и пошел домой, с горечью на душе: жаль было Германа, над которым взяла власть Таисья — и он от нее, наверно, никак не может отбиться. Уже восемнадцать лет ей исполнилось, старой деве, но кто ее с таким характером замуж возьмет?.. И еще брала досада на Нюру: чего вырядилась? Чего заявилась к нам на площадку?.. Все сидела дома — и на тебе! Как снег на голову…

Витька с Салаваткой остались лежать на крыше, хотя солнце давно скрылось за домами и было прохладно. Это летом хорошо лежать на жестяном теплом листе, растянуться на нем, как на печке, вспоминая бабушкину лежанку: пахло чем-то домашним, обжитым, благостным. А сейчас — что толку?…

«Вот свалилась на мою голову!» — досадовал я на Нюру, поднимаясь по лестнице и слыша, как Салаватка затянул сочиненную им самим песню:

Двухколесная тележка целый день катает-ца.Натиресна была знать, чем она питает-ца…