И так же падал снег

Шли мы по улице — к площади, один за другим, как «расставил» нас Ленька. Только его подручные шагали рядом с ним, а он вырывался вперед — нажимал на кнопки звонков у парадных дверей, а где не было этих электрических сигналов, барабанил кулаком в дверь, и опять выходил на дорогу, не прибавляя шага; встревоженные жильцы выскакивали на улицу и, видя явный подвох, устремлялись к нам разъяренные, готовые сбить с ног каждого, кто попадется под руку. Попадались, конечно, мы, кто бежал в хвосте за Ленькой, и, укрываясь от преследователей, мы разбегались во все стороны, ныряли в проходнушки, но никто из нас не осмелился вырваться вперед, обогнать Леньку Тэрнэтэ. В нас бросали чем попало, а вожак шел «живой и невредимый» — и только посмеивался, увлеченный придуманной им самим игрой.

На площади, где в выходной день прогуливалась молодежь, Ленькина ватага стала «шуровать», срывая с головы встречных фески, сплетенные из разноцветных ниток и модные в то время, и тут уже была та игра, которая до добра не доводит, и я повернул обратно.

Поздно вечером ватага Тэрнэтэ вернулась — на крыльце под аккомпанемент гитары запели «Мурку» — расхожую, блатную песню.

Когда послышался милицейский свисток и вся ватага разбежалась, я благодарил судьбу за то, что она отвела меня от беды — и я вовремя отстал от Ленькиной компании…

2

Наш дом стоял так, что утром солнце заглядывало в мою комнатку, а поздно вечером его предзакатные лучи освещали окно, выходящее на улицу, и первое впечатление было таким, что в «зале» все загорелось — и не знаешь, с чего начать, чтобы погасить этот пожар. Но через полчаса солнце скрывалось за Казанским кремлем и медленно, как бы нехотя, угасали вечерние зори. И еще — из окна можно было видеть Большую Медведицу и отыскать на ночном небе Полярную звезду. Так стоял наш дом на бугре, чуть ли не в самом конце Поповой горы, и был «знаменит» тем, что на чердаке до революции собирались студенты и читали запрещенную царской цензурой литературу. Вход на чердак был забит, и только трубочисту делают лазейку, когда сажей забиваются трубы. Вслед за ним можно будет забраться на чердак и пошарить по углам — не осталось ли чего после тех студентов. Но это — потом, размышлял я, а сначала надо разведать местность, все проходнушки, которые ведут к Казанке, чтобы не петлять вокруг и около, когда захочешь купаться или порыбачить на реке.

На Кабане мы ловили щурят на кольцо. Как только сойдет снег, посветлеет вода, щуки ходят возле самого берега — и их плавники выступают из трухи — мелкого плавучего сора, пригнанного ветром. Как подводные лодки, у которых выступает надводная часть, они движутся вдоль берега — и тут только не зевай! Сачком их не возьмешь: при виде его они уходят вглубь, а проволочное кольцо, надетое на длинную палку, они не замечают. И все-таки надо заводить кольцо с хвоста — осторожно, чтоб не задеть им плавники щуки, и быстрым рывком на себя вытащить рыбину из воды. Но здесь тоже нельзя зевать: оказавшись на суше, щука на миг как бы замирает, не поняв, что с ней произошло, но в следующее мгновенье она, как змея, начинает извиваться и ползти с разинутой зубастой пастью к воде. Тут ее надо чем-нибудь накрыть — майкой, рубахой, штанами, ибо из рук она может выскользнуть — и поминай, как звали!..

А на Казанке, возле мельницы, ловят башклейку — на муху. Леска должна быть тонкой, поплавочек маленький и крючок номер один, тоже крошечный. Мух можно наловить в хлебном магазине, что стоит под горой.

— За один мах — спичечный коробок! — рассказывал Валька, когда на другое утро мы встретились с ним у наших ворот.

— Так чё, — сманивал он меня на рыбалку. — Пойдешь, что ли?

— Надо удочку наладить, — сказал я.

— Чё ее налаживать? Хомяк не идет, его удочку возьмешь…

Но тут подбежал Толька Тэрнэтэ — брат Леньки, похлопал себя по карманам и проговорил:

— В бабки, что ли? У меня — во! — оттопырил он оба кармана.

— Давай! — загорелся Валька, тут же забыв про рыбалку.

— Пятая, пара! — сказал Толька.

— Три копейки. — начал рядиться Валька.

— У меня крашеные! — Толька вытащил две бабки, показал нам их на расстоянии:

— Во, глядите!

— Ну и чё? — пожал плечами Валька. — Три копейки цена!

— Ладно, — согласился Толька Тэрнэтэ. — Бери! Но уговор: под каждую пару кладем по копейке. Идет?

Валька полез в карман, достал гривенник и они опять стали рядиться…