И так же падал снег

Я думал, тетя Еня закричит «караул!» — и, оставив бутылки, выловленные из воды, приготовился было бежать домой, звать на помощь дядю Андрюшу и всех, кого увижу, но вдруг тетя Еня засмеялась — и я остолбенел: она поправила юбку и уселась спокойно на корме.

«Разбойник» оттолкнулся веслом от берега, сильными взмахами выровнял лодку, и она заскользила по тихостойной воде залива.

— Я на берег взошел, соловьем засвистал, — затянул гребец озорным голосом, и мне почему-то неловко стало за тетю Еню, которая не крикнула, не завизжала и позволила себя вести невесть куда…

Провалиться мне на месте, это — он!

— Испугался, небось? — загремел его голос над моим ухом. — Ну, ладно, ничего! Хорошо, что я вас сумел перехитрить, а то вы как зайцы: чуть что — и в кусты. Ищи-свищи потом!..

Я глядел на усатого дядьку во все глаза и не мог сообразить, зачем ему было ловить нас.

— Ну, вот что, — проговорил он миролюбиво и показал мне вчетверо сложенный листок из ученической тетради. — Передашь эту записку тете Ене, понял?

Я протянул руку, но он продолжал:

— Скажешь, что дядя Вася ждет скорого ответа. На мазарках, мол, он. Понял?

— Ага!

— Спрячь ее подальше! — крикнул он вслед…

Я побежал по знакомой, давно проторенной нами дорожке, не зная, что и подумать, и только одна фраза застряла в памяти, которую я повторял в такт своим торопливым шагам: «Дядя Вася ждет… скорого ответа…»

Из бурьяна выскочил на тропу Абдулка и остановил меня на полдороге.

— Кем ул?[2] — спросил он, кивнув в сторону мазарок.

— А, это дядя Вася! — ответил я как ни в чем не бывало.

— Абзый?[3] — переспросил он.

— Ну да!

Абдулка схватился за живот и, складываясь пополам, никак не мог прийти в себя от смеха.

— Хватит! Булды! — успокаивал я его. — Спешить надо!..

Мы добежали до нашего дома, остановились у калитки, и Абдулка выжидающе посмотрел на меня.

— Пока! — сказал я.

— Хуш! — ответил он, понурившись, и медленно пошел вдоль переулка, всем своим видом показывая, что я плохой друг.

Мне было жаль расставаться с ним, но в глубине сознания я понимал, что отдать записку тете Ене надо так, чтоб никто не заметил…

Она полола грядки на огороде, постоянно кланялась земле, и я выжидал, когда она хоть на минуту распрямится и увидит меня.

— Ну, чего? — спросила она, не разгибая спины и не глянув в мою сторону.

Я вздрогнул от неожиданности. Меня всегда пугала способность тети Ени угадывать людей на расстоянии. И всегда так: думаешь, она тебя не видит, делаешь что-нибудь свое, и вдруг ее голос: «Гошка! Ты чего там соришь?»

Вот и сейчас! Откуда она узнала, что я здесь?..

— Тетя Еня, — зашептал я, перекинувшись через маленький заборчик. — Вам записка…

Она мгновенно выпрямилась, шагнула ко мне, и я заметил, как вчетверо сложенный листок выскользнул из моей руки — и словно растворился в воздухе.

— Ты где это шастал? — вкрадчиво заговорила она.

— На мазарках, — признался я, зная наперед, что от тети Ени не открутишься.

— Больше туда не ходи! Слышишь?

— Больше не буду! — ухватился я за спасительную фразу.

— Тебе еще черти привидятся, — говорила тетя Еня ровным голосом наставницы. — Спать всю ночь не дадут…

Я понял, что «пронесло»: в голосе тети Ени уже расплавился металл, и вылетали в воздух разноцветные шары слов — белый, голубой, зеленый, со смешными чертиками на выпуклых боках.

— Вот тебе рублик, — сказала она совсем ласково, — купи себе халвы. Ты ведь любишь ее?

— Ага! — ответил я, забывая о странных приключениях и начиная думать, что все это, действительно, мне привиделось…

Абдулка еще не дошел до угла, и я крикнул что есть мочи:

— Тукта-але! Подо-ожди меня!

2

Я любил гостить у бабушки, жить в деревянном домике на бугре. Прямо под окнами расстилались луга. Заросшие травой в рост человека, они походили на джунгли, где водились и тигры, и обезьяны, и какаду, и громадные пятнистые удавы.

Их можно было увидеть, лежа на животе и не шевелясь. Через минуту на дерево, увешанное лианами, вползал питон и раскачивался вправо и влево, как гусеница. А в темных густых зарослях пробирался тигр, и мы, затаив дыхание, выслеживали его, держа наготове заряженные пугачи…

Джунгли тянулись на тысячи километров — вплоть до привокзальной дамбы, по которой ползли крошечные сороконожки поездов, никуда еще нас не увозивших, а потому невзаправдашних. Стены и башни города, смазанные зыбким маревом, казались нам также призрачными, туманными картинками на голубом экране небосклона.

В городе кишит муравейник людей, непонятно куда бегущих, и никто друг о друге ничего не знает. А по дороге ходить там опасно, потому что обязательно кто-нибудь на тебя наедет.

А в слободке был раз навсегда заведенный порядок, и люди попусту туда-сюда не шныряли. Можно было с точностью до минуты сказать, когда вернется на своей кляче Кара-бабай Пружинные Ноги, сдав в «утиль-сырье» разную рвань, которую он целый день собирает по улицам и кричит «старье бирум!» Мы знали, когда Марьям-апа пьет чай на своей веранде и когда принимает гильзы. Знали, в какое время поднимается на минарет муэдзин и напоминает мусульманам об аллахе, которого они, может быть, за работой забыли…