И все это Шекспир

Итак, популярность Фальстафа во многом объясняется его беззастенчивым, даже бесстыдным себялюбием. В его образе словно воплотился вольный, антиморализаторский дух, из-за которого проповедники той эпохи называли театр «дьявольской синагогой». Однако фигура Фальстафа — неотъемлемая часть сюжетной конструкции, основанной на темах покаяния, искупления и возвращения к благодати. Первая часть «Генриха IV», как и многие драматургические и прозаические произведения 1590-х годов, обыгрывает библейский образ блудного сына. Притча о блудном сыне приведена в Евангелии от Луки. Иисус рассказывает ученикам о том, как младший сын некоего богатого человека забрал свою долю наследства еще до смерти отца и промотал ее, ведя беспутную жизнь в городе. Окончательно разорившись, юноша осознал, что даже слуги его отца живут лучше, чем он, и решил вернуться в родной дом, но не сыном, а наемным работником. Однако по его возвращении отец был так обрадован, что велел заколоть откормленного тельца и устроить пир, чем весьма огорчил старшего сына, который не видал такой награды за верность и прилежание. Эта тема очень важна для первой части «Генриха IV»: страсть молодого принца к беспутству и кутежам, его непокорность воле отца делают аллюзию предельно ясной. Библейский мотив подсказывает дальнейшее развитие сюжета: как и в евангельской притче, безрассудный повеса должен взяться за ум.

Уже в начале пьесы нам дают понять, что принц Хел намерен стратегически разыграть карту «блудного сына». В конце второй сцены первого акта принц произносит неожиданный монолог. Только что он болтал и смеялся с собутыльниками, особенно с Фальстафом, и их прозаические реплики разительно контрастировали с размеренным, чинным стихом придворных речей. Но вот завсегдатаи таверны уходят, а Хел остается на сцене и подробно рассказывает зрителю о дальнейших планах:

Я знаю всех вас, но до срока стануПотворствовать беспутному разгулу;И в этом буду подражать я солнцу,Которое зловещим, мрачным тучамСвою красу дает скрывать от мира,Чтоб встретили его с восторгом новым,Когда захочет в славе воссиять,Прорвав завесу безобразных туч,Старавшихся затмить его напрасно.Когда б весь год веселый праздник длился,Скучней работы стали б развлеченья;Но редки празднества — и в радость всем.Лишь необычное бывает мило.Так я, распутные повадки бросивИ уплатив нежданно старый долг,Все обману дурные ожиданья,Являя людям светлый образ свой;И, как в породе темной яркий камень,Мой новый лик, блеснув над тьмой греховной,Величьем больше взоров привлечет,Чем не усиленная фольгой доблесть.Себе во благо обращу я злоеИ, всем на диво, искуплю былое.(I, 2)