«Я почему-то должен рассказать о том...»: Избранное

Всевышний рек, — и деве снится сон:Пред нею вдруг открылся небосклоно глубине небес необозримой,В сиянии и славе нестерпимойТьмы ангелов волнуются, кипят,Бесчисленны летают серафимы,Струнами арф бряцают херувимы,Архангелы в безмолвии сидят,Главы закрыв лазурными крылами, —И, яркими одеян облаками,Предвечного стоит пред ними трон.И светел вдруг очам явился он…

***

Пушкин был равнодушен к внешней религиозности. Но при внешнем безразличии в нем чувствуется религиозность внутренняя: в творчестве она выражается умиротворенностью его основного тона, в жизни — спокойной и серьезной твердостью, проявляемой в решительные минуты жизни (например, часы перед последней дуэлью, дуэль и смерть).

***

Пушкин мало думал о Боге, как не думает об отце занятый своим делом ребенок. Но нужно ли отцу, чтобы ребенок думал о нем? Пушкин подкупал Бога тем, что любил созданный Им мир — чуял скрытую в нем «гармонию», мог хоть в какой-то мере понять и разделить с Создателем мира вложенный Им в мир творческий восторг. Бог любовался Пушкиным, как сорванцом-сыном, который по-своему любит отца, хотя и не пристает к нему с излишними просьбами и нежностями, и при этом нисколько его не боится, чувствуя, вероятно, что и отец, в свою очередь, его любит.

***

Пушкин был награжден редким даром — он умел быть счастливым; и за это его любили все. «Праздник жизни» — выражение Пушкина[188]. «Веселое имя — Пушкин» — выражение Блока[189]. Пушкин любил жизнь, и жизнь любила Пушкина: это был «роман со взаимностью».

***

Пушкинское жизнеутверждение не есть грубый оптимизм. Пушкин грустен:

Наша ветхая лачужкаИ печальна, и темна.Что же ты, моя старушка.Приумолкла у окна?……………………………..Спой мне песню, как синицаТихо за морем жила;Спой мне песню, как девицаЗа водой поутру шла…

Любимые Пушкиным бодрящие концовки таинственным образом только подчеркивают эту грусть:

Выпьем, добрая подружкаБедной юности моей,Выпьем с горя: где же кружка?Сердцу будет веселей.[190]

***

Пушкин скептичен:

Дружба?

Так люди (первый, каюсь, я) —От делать нечего друзья.

Любовь?

Давно ее воображенье.Сгорая негой и тоской,Алкало пищи роковой;Давно сердечное томленьеТеснило ей младую грудь:Душа ждала… кого-нибудь.

Счастье?

Привычка свыше нам дана —Замена счастию она.

Слава?

Быть может (лестная надежда!).Укажет будущий невеждаНа мой прославленный портретИ молвит: то-то был поэт!Творчество?Кто целит в уток из ружья,Кто бредит рифмами как я.Кто бьет хлопушкой мух нахальных…

Жизнь?

Покамест упивайтесь ею.Сей легкой жизнию, друзья!Ее ничтожность разумеюИ мало к ней привязан я.[191]

Разочарованность Онегина в известном смысле глубже печоринской: поглядев, как оживленно хлопочет Печорин, влюбляя в себя княжну Мери, Онегин в искреннем недоумении пожал бы плечами: «И охота возиться человеку».

***

Ни один поэт небогат так интонациями, как Пушкин. В «Евгении Онегине» их непрерывная смена почти возведена Пушкиным в систему. Нежность, насмешливость, сухая точность, мечтательность, цинизм, грусть, ирония и т. д. сменяют друг друга два-три раза в строфе, непрерывный контраст настроений их взаимно подчеркивает и все время держит слушателя в напряжении:

«Сердца волнует, мучит, как своенравный чародей».[192]

***

Постоянной сменой утверждений и насмешек над тем, что только что утверждалось (моцартовский «смех над самим собой»), достигается уход во все более высокие планы. Есть люди, которым уже визитная карточка кажется неприкосновенной святыней. У Пушкина трудно найти что-нибудь над чем бы он в свое время не посмеялся (даже над любимицей Татьяной). Именно поэтому его «святая святынь» лежит на такой, почти недостижимой для исследования высоте.

***

Пушкин грустен, скептичен, насмешлив, порою циник, порою язвителен; и все же над всем этим, поверх всего этого — он умиротворен.