Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Дорогой Илья Григорьевич, хочется поскорее прочитать Вашу книгу всю, не дробя на куски. Только тогда определятся ее линии, ее голоса. А она «многоголосая». Это одно из ее основных достоинств.

Коснусь пока только нескольких частностей.

Думаю, что Вы, как и все мы, проглядели молодую крестьянскую поэзию. Вспоминаю очень рано погибшего юношу Ганина[796] и др., разделивших его судьбу. Правда, другого Есенина среди них не было.

Читая «Люди, годы» я вдруг остро ощутил, что когда-то проглядел Осипа Мандельштама. Я ценил его поэзию, безотказно, по убеждению, печатал его стихи в «Знамени труда»[797]. Он меня за что-то ненавидел, я это чувствовал, он не скрывал. В памяти остался фантом, а не человек, писавший эти прекрасные, отстоенные, неожиданные строки. Отзыв о них см. «Записки» т.1, стр.222[798].

Исполать Вам за все сказанное о Борисе Леонидовиче <Пастернаке>. Но, думаю, Вы недооцениваете «Живаго». Роман — не роман; многое смутно и недотянуто; но затронуты большие темы. Одна из них, старинная, и по старинке взятая — «народная стихия» (крестьянство), жестокость ее, «вещая слепота»… кое-что проницательно выразил Асмус[799] в своем надгробном слове.

Очень подкупает во всей книге лукаво поблескивающий умный юмор. Он помог Вам охватить и оценить по достоинству широчайший круг явлений искусства. Это большая заслуга, это — «глас вопиющего в пустыни», и я не знаю никого в современной критической и эссеистической литературе, кто бы это сделал с таким мастерством, как Вы.

Жду выхода книги, чтобы проделать (для себя) очень занятную работу: подобрать по крупицам мозаичный портрет автора воспоминаний — все не могу угадать, больше ли в этих крупицах непосредственности или они определены тем или другим замыслом? На беглый (поневоле!) взгляд эти фрагменты несобранного портрета полны печали, тревоги и — я не нашел более точного слова — скромности; не обходится дело и без легкой иронии. Это очень приятно в устах писателя, дающего такое сложное и широкое полотно. Обычно даже самые приспособленные авторы мемуаров теряют в этих случаях равновесие и впадают в наивность, правда, доставляющую удовольствие читателю.

Сердечно жму руку.

Евг.Лундберг.

Вы обратили внимание, как в записях Л.Н.Толстого чередуются скромность и вспышки властолюбия, учительства, проповедничества? О таком же чередовании рассказывают и его современники. Еще любопытнее такое же чередование у Ж.Ж.Руссо, у Монтэня и др. Я не агитирую Вас с помощью этих примеров… но… но в этой свободе выявлений есть тоже великий смысл…

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1841. Л.1–2. Ответ ИЭ — см. П2, №467. Евгений Германович Лундберг (1887–1965) — литератор, редактор, мемуарист.

362. Ю.Г.Оксман

<Москва,> 9.III.<1961>

Дорогие Любовь Михайловна и Илья Григорьевич,

ваше приглашение получил в день отправки меня в больницу — опять напомнили о себе колымские каторжные норы. Но около 23 марта я буду дома и в первый же хороший день напрошусь опять к вам в гости.

В больницу принесли мне вторую книжку «Нового мира»[800]. Ваши страницы о Мейерхольде поразительны по художественной смелости решений показа его живого и исторического образа во всей его диалектике. Менее Вам удался Пастернак — по причинам, впрочем, может быть, от Вас и не всегда зависевшим*.

Со всех концов страны мне пишут о том, какое значение имеют Ваши воспоминания для подъема интеллектуального уровня нашей молодежи. Ваши университеты в этом отношении, конечно, сейчас более значимы, чем в свое время горьковские и даже короленковские. Простите за бессвязность этой записочки. Все-таки я в больнице! Весь Ваш

Ю.Оксман.

*) Чем дальше развертываются Ваши мемуары, тем более развертываются они в эпос, а автобиография отмирает.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

363. Е.Д.Гогоберидзе

<Тбилиси,> 9/III 1961

Дорогой Илья Григорьевич, пишу взволнованная теплыми строками, посвященными Вами Паоло и Тициану[801]. Я дружила с ними, они были знакомы с моим братом[802], погибшим в 1937 году, одновременно почти со всем «юношеским» — в ту пору — ЦК <компартии> Грузии, принявшим на свои плечи все трудности первых лет революции.

Конечно, Тициан и Паоло — настоящие люди. Хорошо, что Вы не видели их еще на свободе, живых, но уже смертельно затравленных.

Не знаю, как выразить Вам свою признательность за то, что они как бы оживают в Вашей книге вместе с многими дорогими мне в прошлом людьми.

Прочитала и 2 номер «Нового мира» за <19>61 год и должна Вам сказать — только в похвалу — у Вас на редкость, и неожиданно для меня — добрый глаз. Что это? Большая любовь, отнюдь не в ущерб современности, к неповторимой творческой жизни недавнего прошлого, или та мудрость, которую извечно, не всегда с основаниями, приписывают опыту, многолетнему опыту людей, живущих напряженной интеллектуальной жизнью?