Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Мама привезла значительную (а не небольшую, как сказано у Вас) часть архива своего сюда — т. е. большую часть рукописей стихотворных, прозу напечатанную и выправленную от руки и часть прозаических рукописей, зап<исные> книжки подлинные или переписанные от руки. Большинство этого сохранилось (у меня сейчас) так же, как часть писем к ней — Рильке, Пастернак. Недавно получила ее письма к герою поэм «Горы» и «Конца»[852], вообще архив пополняется, жаль, что так затруднена связь с заграницей — мне бы многое прислали, но как?

Вот и все пока. Обнимаю Вас, сердечный привет Любови Михайловне. Спасибо за все.

Ваша Аля.

Впервые — А.Эфрон, С.175–177. Подлинник — собрание составителя.

375. Вс.В.Иванов

<Москва,> 19 мая 1961

Дорогой Илья Григорьевич.

Посылаю Вам том стихов и поэм Б.Л.Пастернака, приготовленный к печати редакторами Гослитиздата, и том, подготовленный самим автором. Из этого второго тома я и семья Б.Л.хотели бы добавить в первый том, список этих добавляемых стихов приложен. Может быть, мы что-либо пропустили или выбрали не то: Ваши пожелания будут очень полезны.

Привет Вам и Любовь Михайловне от меня и Тамары Владимировны.

В понедельник, стало быть, встретимся.

Вс.Иванов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1605. Л.3. Вс.Иванов был утвержден председателем Комиссии Союза писателей СССР по наследию Б.Пастернака; ИЭ являлся членом этой комиссии.

376. Е.Г.Лундберг

<Москва,> 29/V <19>61

Дорогой Илья Григорьевич, прочитал книгу третью (видимо, не законченную)[853], затем еще раз, бегло, все от начала до конца, чтобы уловить разницу в тоне, в манере, на которую Вы указывали.

Разница есть, да ее и не может не быть, ибо этап<ы> разные.

В первых двух книгах — нарастающее напряжение нескольких потоков: автобиография, детство, рост сознания, первые скитания, поиски путей, размах исторических событий. И не только автор, все, с кем он встречается, беседует, живет, подхвачены этими событиями. На каждой почти странице «концы и начала» в их противоречивости, их разрывы, одни начала, одни концы, это еще больше усиливает напряжение.

Достаточно событий и в третьей части, но тон ей дают главным образом просторные отступления, одно из них — об «исповеди», показалось мне слишком растянутым, хотя Вам оно и дорого; затем портреты писателей*), тут же щедро регистрируются поездки, без чего не обойтись; приводятся списки — часто без характеристик — новых друзей и знакомых. Есть повторения — их легко убрать — есть остановки, но автор, писатель, в них не повинен.

Портреты хороши и необходимы — Вы сами это знаете. Мне жалко, что Ремизов[854] показан только с «буковками», «елкой», чудачествами — вне «пруда» и «крестовых сестер». Острый портрет — Эжена Мерля[855] опять ярко говорит об эпохе. Но тут же рядом торопливой скороговоркой имена талантливых писателей и режиссеров; имена ничего не дают неискушенному читателю. Однако читателям более или менее знающим жизнь Запада и французскую литературу эти отписки кое-что дают. Они характеризуют международные связи автора, его среду. Следовательно снимать их нельзя. Приходится примириться с тем, что не всё и не всем читателям книги будет интересно. В тонкостях и «сердца горестных заметах» разберутся лишь немногие. Кое-кто будет читать «на выборку». С этим ничего не поделаешь.

Занятно, что игра остроумными сопоставлениями, которые часто радуют в Ваших книгах и статьях, выразительнее под натиском исторических событий, чем в полосу относительного и, пожалуй, сомнительного затишья двадцатых годов. И все же сокращать что-нибудь и вычеркивать, по-моему, не следует, кроме длиннот и повторений, которые сами всплывут на поверхность, когда книга будет лежать перед Вами в законченном виде.

Мне нравится название Вашей книги: «Люди, годы, жизнь» — дальше мерещится многоточие. Самим названием Вы как бы указываете на неизбежную фрагментарность, утверждаете свое право на фрагментарность. В тексте несколько раз мелькает слово «исповедь». Однако так уж повелось (недаром это слово перекочевало в литературу из церковного обихода), что от «исповеди» мы ожидаем большей целеустремленности, интимности, покаянности, чем от «записок», «признаний» или «опытов» монтеньевского стиля**). Да и в первых, по-хорошему простых и скромных строках своей книги Вы еще раз подтверждаете первоочередности «людей и лет», которые оттесняют на второй план «исповедь», сколько бы личных признаний по ходу рассказа Вы ни делали. Вот почему при чтении так приятны сжатые — любой остроты и горечи — «заметы» и слегка расхолаживают — не досадуйте на меня — более пространные исповедные куски. Впрочем их немного. Выпадает из стиля книги и оставляет какое-то смутное неудовлетворение и отрывок старой статьи о Ленине[856] в том виде, в каком он дан.

С искренним приветом

Евгений Лундберг.

*) Очень хороши Незвал и Бабель![857]

**) И еще в «исповеди» соприсутствуют прокурор и судья, а у Вас только зоркий следователь.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1841. Л.3–4.

377. Е.Г.Лундберг

<Москва,> 31 /VII <19>61