Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Мне хочется сказать вам, во-первых, то, что вам уже хорошо известно, — в Париже вас чествовали столь же тепло, как в Москве: были статьи в газетах (разумеется, французских, — <про>американские, вроде «Орор», предпочли промолчать); вас тепло вспоминали при встречах: «Вот бы сейчас Илью сюда, — он так нужен…»

Мне хочется сказать вам, во-вторых, что все мы здесь смертельно завидуем вашей работоспособности, вашему умению всегда оставаться страстным, горячим, глубоко-искренним солдатом мира, вашей способности находить такие слова, которые выворачивают душу и зажигают людей, вашей удивительной манере убеждать.

Мне хочется сказать вам, в-третьих, что все здесь с нетерпением ждут ваш новый роман[449]…

Это — так сказать, рациональная часть письма. А кроме того, есть еще много такого, что чувствуешь сердцем, но что становится сухим и бледным, когда пытаешься написать, как хорошо было бы вместо того, чтобы стучать сейчас на машинке, побродить с вами по закоулкам латинского квартала; заглянуть в простенок «Кота, который удил рыбу»[450]; посидеть под ивой на мысу, что против моста искусств; помолчать у камней Сен-Жюльен де повр[451]; заглянуть вместе с вами в «Барселону»[452], темпераментный хозяин которой до сих пор вспоминает о встрече с вами в Пиринеях в трагический час исхода из Испании.

Сейчас это, к сожалению, невозможно[453]. Но я верю, что придет день, когда мы с вами еще приедем в Париж, в другой и в то же время — тот самый: и мы побродим тогда по его улицам (хорошо бы, если бы атомные бомбы все-таки не очень его попортили), и поговорим, и помолчим, и подышим свежим воздухом с Сены.

Когда я думаю о вас, я всегда вспоминаю не только о светлых, но и о темных днях. Мне запомнилось ваше замечание о том, каким мучительным орудием пытки может стать телефон — и тогда, когда он не умолкает, требуя новых и новых статей, и тогда, когда он немеет. В сущности, мы с вами мало знакомы «в личном плане», как сказал бы редактор-чиновник. Но я никогда не забуду тот день сорокового года, когда в редакцию «Нового мира», где я тогда работал в скромной роли заведующего отделом «молодых авторов», вошел ссутулившийся человек в «сильно заграничном» желтом пальто с растрепанной папкой. На его лице лежал тот тяжкий, каменный отпечаток, который мы год спустя увидели на тысячах лиц: след знакомства с наци. Мне шепнули: «Эренбург, он написал роман „Падение Парижа“»…

Вы не забыли, конечно, об этом визите: редактор[454] вежливо объяснил вам, что роман не может быть опубликован. Вы ушли медленной, тяжелой походкой, и сотрудники опускали глаза, встречая ваш взгляд. Но, к счастью, потом состоялся знаменитый телефонный разговор[455], и роман пошел в «Знамени», и в «Новом мире» кусали локти, и были бравурные рецензии, и ваш телефон, наверное, опять излечился от немоты, и были заказы на статьи, и все прочее.

Я вспомнил об этом потому, что в тот день я понял, что тяжкая школа Испании сделала из вас большого человека, который приобрел веру и силу. Потом я вспомнил о фронте, о зачитанных номерах «Красной звезды» — в блиндажах, солдатские разговоры об Эренбурге и «смертные записки» в простреленных комсомольских билетах, на которых были выписаны цитаты из ваших статей, продуманные и пережитые, как собственная дума солдата. Потом был Париж 1946 года, когда еще сохранялись многие иллюзии, когда не верилось, что нацистские генералы вот так, просто и непринужденно, явятся опять сюда и начнут диктовать свои приказы Роберу Шуману[456], которого в 1946 году, кстати сказать, почти никто не знал, и будут находиться под охраной Кея, на которого в 1946 году все плевали, как на петеновца, не подозревая, что два года спустя он станет персоной грата[457].

И потом был Париж Конгресса мира[458], когда ваш горячий голос прозвучал с трибуны зала Плейель, и вы прощались с Францией, как в 1940 году, и мы бродили по Елисейским полям[459], где уже появились в изобилии сменившие вермахт молодчики в куцых куртках и штанах, обтягивающих ягодицы, со значками «Ю-сей»[460] в петлицах…

Это очень досадно, что вас здесь нет в эти дни. Никто, как вы, не смог бы описать второе падение Парижа. Иногда мне хочется реветь от досады и боли, когда я перечитываю свои стереотипные корреспонденции, написанные в дикой спешке, иногда продиктованные прямо из блокнота. Я часто вспоминаю ваши отлитые из стали письма из Испании, особенно периода исхода; вы тоже работали как журналист и тоже писали каждый день, но каждое ваше письмо было человеческим документом, и люди плакали над ними.

Впрочем, я, кажется, стал болтлив. Надо знать меру и посему спешу поставить точку. Хочу от всего сердца пожелать вам и впредь сражаться за наше правое дело столь же блистательно, как вы это делали до сих пор. Хочу выразить надежду на то, что мы еще когда-нибудь встретимся и, быть может, поговорим тогда не столь сумбурно, как сейчас. Ежели нуждаетесь в каких-либо книжных новинках, справках и т. п. — черкните, обязательно сделаю все, что будет нужно.