Я тебя никому не отдам

Если посчитать, сколько времени я спал за три трое суток, то выйдет всего несколько часов. И то, когда удавалось заснуть, я метался, то и дело просыпаясь. Я так боялся пропустить пробуждение Али, что даже ночевал в клинике — либо в её палате на стуле, либо в коридоре. Потому что её реакция на парализованные ноги может быть непредсказуемой: от тяжёлой депрессии до желания покончить собой. О последнем даже страшно подумать. И поэтому я должен быть рядом, когда она придёт в себя.

Смотрю неотрывно, как моя девочка лежит в полумраке на кровати. Из худенькой правой руки вьётся трубка капельницы, на лицо надета специальная маска, глаза закрыты.

Тишину нарушает вибрация телефона. Достал его, посмотрел на дисплей, где высветилось имя мачехи.

При воспоминании об этой женщине в груди поднимается ярость, такая, что трудно с ней справиться, притупить, она становится только больше.

Помню то мгновение очень отчётливо, сжимая руки в кулаки. В тот момент мне хотелось крушить всё на свете, что ни попадалось бы мне на глаза. Лишь обуздав свою ярость, я сумел не ринуться убивать тварь, из-за которого Аля прикована к инвалидному креслу, а потом взял телефон и всё-таки набрал отца.

Услышав всё, что случилось, он сказал, что они приедут, но они так и не появились. Ни отец, ни мать Саши, которая должна дежурить тут, не отходя от дочери ни на минуту. Но вместо этого она позвонила лишь два раза за трое суток, спросив, как дочь — и всё.

Чёрт бы побрал, всё!

Ольга ни разу не приехала проведать дочь. Лишь сухой вопрос “Как она?” и мой ответ, что всё так же “стабильно”, после которого она прерывает разговор, с минуту помолчав в трубку. И вот сейчас я не могу одного понять — зачем она звонит? Чтобы что: узнать, как состояние Саши, а потом отключиться?

Для чего это, чёрт бы побрал?

— Да, — отвечаю холодно и отстранённо. Мне нет дела до её чувств и всего остального. Я не намерен после всего разговаривать с ней уважительно. Она недостойна этого. Даже ради отца.

Эту женщину я всё больше ненавижу, поскольку ей нет никакого дела до родной дочери.

— Здравствуй, Давид, — по ту сторону слышу сухое приветствие, и меня гложет чувство, что она звонит, чтобы просто отдать некую дань: что вот она позвонила узнать, как состояние Саши — свой материнский долг она исполнила. Всё, что от неё требуется.

И от этого ещё больше закипает кровь в жилах, ярость пробирается во все уголки моей души. Лишь ради Александры я притупляю свои чёрные эмоции. Потому что я единственный, кому она нужна просто потому, что она есть.

— Здравствуйте, Ольга, — отвечаю в тон ей. — Если вы вновь звоните, чтобы просто спросить, как Саша, то ответ не изменится, — говорю жёстко. Не получается контролировать все свои эмоции. — Саша всё так же без сознания. Но вместо того, чтобы звонить, лучше бы взяли и приехали, — не выдерживаю, срываюсь.

— Не тебе меня учить, что и как мне делать, — не уступает мне.

— Мне! — рычу, резко поднимаюсь со своего стула, иду к двери.

Выхожу из Сашиной палаты, отхожу чуть дальше, не прерывая звонок.

— Вы её мать и должны, обязаны быть рядом с дочерью, которой, когда она очнётся, нужна будет ваша поддержка. Вы знаете, как Аля любит балет, и осознание того, что после аварии она окажется в инвалидном кресле, будет для неё ужасным ударом, но вы вместо того, чтобы быть с ней рядом, отворачиваетесь от неё. Вы не мать! — припечатываю, зло рыкнув. — И недостойны этого звания, — последнее, что говорю и сбрасываю звонок.

Тяжело дышу, пытаясь успокоить ярость, не снести тут к фигам всё на свете. Не выдержав всё же, кулак врезается в белоснежную стену, от удара побелка сыплется вниз мелкой мозаикой. Упираюсь лбом в стену, прикрываю глаза.

Вдыхаю через нос, шумно выдыхаю через рот, проделывая эти манипуляции до тех пор, пока не успокаиваюсь, и моё дыхание не приходит в норму, как и все чувства, хоть и сложно совладать со своими эмоциями, которые рвутся наружу.

За стенами больницы глубокая ночь. В здании почти никого не осталось. Лишь дежурный врач и охранники, которые каждый вечер пытаются меня выпроводить домой. Но я не могу оставить Алю одну. Всё равно уснуть не смогу, думая и переживая об этой девочке, что забралась ко мне слишком глубоко.

Притупив свои эмоции, разворачиваюсь и захожу в палату. Подхожу к кровати, вновь усаживаюсь на стул. Скрещиваю руки на груди, неотрывно смотрю на свою девочку, что всё так же не подаёт признаков жизни, как будто спит, но вот-вот проснётся, стоит только позвать её, смакуя на языке её имя.

Одинокая луна освещает её аккуратное личико. Впитываю каждую её черточку в себя: аккуратный носик, пухлые сладкие губки, вкус которых помню и ощущаю до сих пор, длинные пушистые реснички и волосы, что разметались по подушки. Маленькая хрупкая куколка.



Глава 20

Давид