Я тебя никому не отдам

— Уходи, Давид, — на последних словах мой голос дрогнул.

Всё же одна проклятая слезинка скатилась по моей левой щеке и упало на пуховую подушку, на которой я лежала.

— Я никуда не уйду, — услышала рядом жёсткий голос, не терпящий возражений.

— Уходи! — крикнула, поворачиваясь к нему лицом. — Уходи! — я повторяла одно и то же слово, смотря в его глаза, желая, чтобы наконец он встал и ушёл. — Уходи, убирайся, Давид!

Я понимала, что у меня начинается вновь истерика, но я не могла её утихомирить. Пламя внутри меня разгоралось, кипело, требуя выхода. Мне хотелось, чтобы он ушёл, оставил меня одну и больше никогда не появлялся здесь.

Он не нужен мне. Мне никто не нужен. Я хочу остаться одна. Я хочу этого.

— Малышка, что с тобой? — слова, которые я слышала, будучи в отключке, и тянулась к ним, полоснули новой болью по оголённым нервам.

Давид наклонился, обхватил ладонями моё лицо, по которому уже вовсю бежали потоки слёз. Я их уже не останавливала, позволяя им выплеснуться, оставляя мокрые дорожки на моих щеках. Я вновь кричала, срывая свои связки. Говорила, чтобы уходил, убирался и больше никогда не приходил. Что не хочу его видеть. Никого не хочу видеть, а прежде всего его.

Мне невыносимо было его видеть, ощущать его присутствие рядом с собой. А когда он так близко — это невыносимо больно. Это разъедает всю мою душу.

Полонский опустил руку ниже, обхватывая мою шею, наклонился, стараясь удержать равновесие, чтобы не упасть на меня, не раздавить, и ласково, но настойчиво принялся поглаживать кожу под волосами. Я тут же покрылась мурашками, но усилием воли приказала себе не попадаться на его уловки.

Давид что-то шептал на ухо, но я уже не слышала. Только мои маленькие кулачки били в мощную грудь, я просила отпустить, уйти и больше никогда не возвращаться. Что он мне не нужен. Я справлюсь сама, а он чтобы уходил, не появлялся здесь больше. Но меня не отпускали, только сильнее прижали, зарылись в мою шею, шепча слова успокоения.

Через какое-то время я затихла. Брат не выпускал меня из рук, продолжая шептать что-то в макушку. Мне хотелось как можно дальше оттолкнуть его от себя, но у меня не было сил.

Полонский аккуратно и даже бережно положил меня обратно на кровать, лёг рядом, притянул к себе за талию, его рука обхватила меня поперёк живота, впечатывая в мощную грудь. Его лицо зарылось в мои волосы, он продолжал что-то шептать возле шеи, пронзая меня электрическими разрядами и вызывая мурашки.

Мне было больно и плохо. Невыносимо больно переносить эту близость. Я так и уснула в его руках. А когда проснулась, его уже не было рядом.

Дни полетели стремительно. Но мне было всё равно, я будто жила по инерции, словно все мои чувства и желание жить выкачали, не оставив ничего. Я часами сканировала потолок пустым взглядом или смотрела в окно, ничего не видя. Ни с кем не разговаривала, не желая, чтобы кто-либо приходил ко мне. А собственно, никого и не было. Только Мила и… Давид, который исправно приходил ко мне каждый день. Пытался со мной поговорить, но я молчала, смотрела неживым взглядом куда угодно, только не в сторону мужчину, во взгляде которого я видела лишь жалость и чувство вины.

Я отгородилась от всего и всех. Знала, что так будет лучше. Я никому не нужна калекой. Я не хочу, чтобы со мной возились из жалости.

Так и протекали все мои дни. Один за другим.



Глава 26

Александра (Аля)

Тянулись серые дни, абсолютно похожие друг на друга. Я не считала их, отмечая только изменение погоды за окном. Постепенно яркие последние дни уходящего лета сменились хмурой дождливой тоской. Но я приветствовала эту слякотную грусть, потому что именно она поселилась в моей душе. Из моего тела постепенно утекало желание жить. Нет, я не хотела умирать, но моё существование невозможно было назвать жизнью. Я впустила в себя осень, до краёв наполняясь серыми сумерками, и поняла, что мне плевать, что со мной будет происходить и где я буду находиться. В больнице? Что ж, не самый плохой вариант. Однажды с долей удивления я поняла, что прошёл уже месяц моего пребывания в клинике.

За весь почти одинокий месяц, когда я находилась в клинике, ко мне ни разу не заглянула мать, которой, по-видимому, было на меня наплевать, ей будто было всё равно, что будет со мной.

Где-то глубоко в душе я испытывала неведомую тянущую боль — будто ныла застарелая рана, откуда до сих пор не извлекли источник раздражения. Пока ещё я отказывалась принимать тот факт, что родная мама, та, которая меня родила и для которой я должна была быть важнее всего, от меня отвернулась. И, наверное, это был первый толчок к той мысли, что я в действительности никому такая не нужна. Я калека, та, которая не имеет теперь права на нормальную жизнь. Да, собственно, вообще жизнь: беззаботную, яркую, со всеми её проявлениями в виде взлётов и падений, слёз и радости, которая смешалась в один большой шар.