Я тогда тебя забуду

Отец поворачивается, а дед говорит уже о другом:

— Одним бревном тут ничего не сделаешь. Надо бы венец ввести в стену, этак снизу подвести, дом-то крепче тогда будет, а сверху бы нарубить.

Но дед Ефим понимает, что никто всерьез его уже не воспринимает, и поэтому заканчивает жалобно:

— Мне что, больше всех надо, что ли? Да мне и жить-то пять годов осталось, поди, не больше.

Когда дед Ефим умрет, об этом вспомнят: действительно, он прожил после этого разговора ровно пять лет.

— Да куда там, папаша, венец в избу подводить, — жалуется ему мама. — Вон у нас всю зиму оконница дребезжит, так вмазать никто не может путем.

Отец насмешливо прерывает ее:

— Ишь ты, ей уже и оконница не баска: дребезжит больно. А забыла, как с пузырем сидела?

Когда мы жили в курной избе, то застекленных окон не было. Вместо них вставлялись брюшинные окончины. Изба была черная, без трубы, дым валил из печи в комнату и выходил в двери либо дымоволоком — в дымовое, волоковое оконце. Оно было маленькое, задвижное и прорубалось сверху. Для света в избе делали окно внизу и затягивали бычьим пузырем.

Инициативу в разговоре берет в свои руки бабка Парашкева.

— А ты сама-то на что? — говорит она маме. — У мужиков и без этого дел полно. Ты плясать только здорова. А ведь дом вести, не задом трясти.

— Я, мамаша, о чем, — отвечает ей мама. — Я говорю, что кривое веретено не одежа. Раз мужик все время, как волк, в лес смотрит, так отчего избе не развалиться? Вот зима наступила. В избе проморозница. Баба, что ли, в лес за дровами поедет? А в лес не съездим, так и на полатях замерзнем.

Бабка Парашкева недовольна; она обращается к отцу с усмешкой и намекает ему на то, что он свою бабу распустил:

— Ох, Егор, Егор, вожжи-то у тебя в руках, а воз-то давно под горой.

— Ничего, — заверяет ее отец, — придет время, обуздаю.

Дед Ефим явно на стороне мамы. Он всегда хвалит ее как хозяйку, но тут молчит — опасается.

Моя мама никого не боится, поэтому, не обращая никакого внимания на бабушку, прямо говорит отцу:

— А ты бери сам, да и веди дом-то. Что на бабу-то все возложил! А ты, мамаша, только погонять умеешь.

— Ну, ладно, поговорили, — заключает отец, — и хватит.

Он встает и поворачивается к иконе, загораживая собой весь свет от лучины, что-то шепчет про себя, видимо молитву, широко крестится и выходит из-за стола. Выходить другим раньше его нельзя: он не позволяет никому такого баловства. Когда подходит моя очередь, я выскакиваю из-за стола и осторожно, зябко ступаю на холодный пол.

В это время куры попрыгали с насеста и начали метаться под лавкой у печи, где им устроена загородка. Я вздрогнул.

— Чего это они взлетались? Кто их напугал? — спросил дед Ефим, но ему никто не ответил.

Ввиду того что мне уже четвертый год и в семье есть дети моложе меня (Саньке нет еще года), я считаюсь взрослым и никаких скидок мне не делается ни от кого. Мне хочется «до ветру». Я отчетливо представляю, как холодно на дворе, и все-таки решаюсь выскочить из избы. Делать нечего, придется открыть дверь, выскочить в сени и оттуда в хлев, к корове. Я обеими руками дергаю ручку двери. Она с трудом и неожиданно отворяется, впуская в избу холодный воздух, который в тепле сразу превращается в пар. Я перескакиваю через порог в темень ночи и вдруг на сером шерстистом фоне вижу два огромных глаза. Они смотрят на меня как стеклянные, в них слезы. От страха я падаю и теряю сознание.

Прихожу в себя на полатях, в тепле, под тулупом. Мама гладит мои волосы и говорит мне ласково:

— Дитятко мое, чего испугался-то? Собаки своей испугался.

— Я думал, волк, — с рыданьями говорю я и моментально засыпаю.

После этого отец жил дома еще неделю. Однажды он даже взял меня на руки. Я сразу понял, что в жизни наступает что-то особенное.

Отец подбросил меня своими сильными руками к поставцу.

— Вот так, Ефимка, — сказал он, — может, долго не увидимся.

Я ничего не ответил. Отец еще раз поднял меня к огню, будто рассматривая на свету, и вдруг спросил:

— А скажи-ка мне, мой сын Ефим, что это такое: «Белая корова дает черное молоко»? Ну?

«Что же это такое? — думал я. — Ну, белая корова, это понятно, а почему черное молоко?» Отец торопил меня, подталкивал к ответу:

— Ну-ну… Вспомни-ка, подумай-ка: «Стоит Гаврила, замарано рыло»?

Я не мог догадаться и потому молчал. Отец был недоволен моей несообразительностью. Но, видимо, он все-таки не терял надежды получить ответ.

— Подумай, не торопись. Что это такое: «Белое ест, черное роняет»?

Меня осенило:

— Дак ведь это лучина горит.

Отец был в восторге. Он снова подбрасывал меня до потолка, ловил на лету, снова бросал с криком:

— Молодец, Ефимка! Соображаешь…

Таким я не видел еще его никогда.

Вскоре в конце недели он уехал и не приезжал домой более трех лет. За это время я даже успел совсем забыть его.

ПАЛЬКА — МОЙ БЕСКОРЫСТНЫЙ ДРУГ

КТО ТАКОЙ ПАЛЬКА?