Я тогда тебя забуду

— Дак ведь в рай за волоса не тянут, поди? — начал он было нехотя, лениво, а потом разговорился: — В своем дому хоть болячкой сяду — нет дела никому. Сам хозяин как чирей: где захотел, там и сел. А у вас фатеры. Как на подворье. Там не сядь, тут не садись.

— Верно! Всякому своя воля нужна.

— Так ты что это, вздумал на притеснения советской власти обижаться, что ли?

— Дак ведь какая обида?

— А в чем же, где ваша воля-то? — спрашивает Наталья Константиновна мужиков.

— Дак ведь у нас своя воля, хоть, возьми, во щах, да в бане, да в жене. А в коммуне и этого нет.

— Воля бы, дак я теперя спал, — говорит, зевая, мужик.

— Ну а ты как? — спрашивает председатель неряшливого, нечесаного, неопрятного мужика.

— А что? Вольный свет не клином стал. Есть простор. Рыбам вода, птицам воздух, а человеку вся земля. Если уж очень припрут с коммуной, так можно уйти куда глаза глядят.

— Документы не дадим, — говорит председатель.

— Только вот одного боюсь, — будто не расслышав председателя, продолжает мужик. — Боюсь, кабы партейцы не перестарались. Разбегутся мужики-то. Погибнет деревня. Дай всякому делу перебродить на своих дрожжах. Не спеши.

— Ну а ты как, Назар Назарович?

— Без чего нельзя, на то согласен.

— Битый пес догадлив стал, — говорит председатель Наталье Константиновне. — Мужика уже сажали за сопротивление мероприятиям советской власти, потому голову за пазуху схоронил. Кого медведь драл, тот и пня боится. А ты как? — показывает председатель на ноздрястого мужика.

Тот обидчиво начинает кричать:

— А че ты меня насилуешь? Че ты на горло наступаешь? Это «добровольно» у вас называется?

— А тебя я напрасно спрашиваю, потому что ты кулак. С тобой и разговаривать надо как с кулаком.

— Во-первых, я не кулак, а середняк. А во-вторых, кулак и середняк — это корень в деревне. Без корня и полынь не растет. Вырви этот корень, и деревню загубишь.

— Ничего, скоро не так запоешь.

— Дак ведь я говорю, гражданин председатель: и не хочет коза на базар, да за рога ведут. Вот она, совецкая-то ваша власть, во что произошла. Изнасиливать токо горазды. А на другое, на что-нибудь путное, вас нет.

Я добросовестно старался вести протокол. Потом стало неинтересно, потом тоскливо, потом начал зевать. Рот сам судорожно открывался, и я не мог ни от кого скрыть потяготы.

Мужик даже прикрикнул на меня шутливо:

— Не зевай, парень, в людях! На других позевоту нагонишь.

— На то пасть дана, чтобы зевать, — возразил ему другой.

А третий посочувствовал мне:

— И че робенка мучают!

— Ну что, мужики, мы так до утра сидеть будем да рассуждать каждый свое? — произносит председатель. — Что в людях водится, то и нас не минует. Все равно коммуну организовать придется. Так уж лучше без сопротивления. Подобру-поздорову. А? Так уж везде ведется.

— А у нас так ведется, что изба веником метется, — возражает ему мужик.

— А еще либо дождь, либо снег. Либо будет, либо нет, — произносит другой.

— Придет время, будет и наш черед.

— И много за морем грибов, да не по нашему кузову. Народ изверился.

— Ну так что же, товарищи? — спрашивает Наталья Константиновна.

— Мы, дорогая, кланяться горазды, а говорить не умеем, — отвечают ей.

— Это что, отказ? Не согласны создавать коммуну?

— Проживем, видно, и без нее. Не первую зиму волку зимовать.

Это означало отказ.

Когда я провалился куда-то, услышал сквозь сон, как мужик берет меня на руки и говорит мне в ухо что-то доброе о постельке. Я понял, что меня поднимают и укладывают спать на полати.

Вскоре я проснулся от шума в избе, испугавшись, что начинается драка.

— Ну что, вздремнул немного, а? — сказал мне кто-то по-доброму.

Я снова уснул, прикорнув на полатях, а когда проснулся, председатель забрал меня прямо с полатей в огромные свои лапы и начал опускать на пол, подпевая:

— Со вставаньица головушка болит.

Мне было стыдно смотреть людям в глаза: уснул в разгар собрания и почти ничего не сумел записать в протокол.

Смочив руки и лицо из рукомойника ледяной водой, я сел за стол, и вскоре хозяйка уже угощала меня.

— Не всяк пашню пашет, а всяк ест, — говорила она, угощая блинами со сметаной. — Вишь, отощал-то как, милай, в коммуне-то вашей, лихоманка бы ее взяла.

И в самом деле, конечно, о таких блинах в коммуне мы и мечтать забыли. Я стеснялся и, протягивая руку за очередным блином, даже потел. Но когда председатель, его жена, Наталья Константиновна и Гаврил Заяц выпили по стакану чего-то хмельного, у них пошла оживленная беседа, и я почувствовал себя смелым. Раз, правда, Гаврил Заяц толкнул председателя локтем и указал на меня: ишь, мол, как ест. Но председатель со смехом сказал:

— А что, бывало, у богатых мужиков голодный работник, покуда не выестся, за двоих съедал.

Я уже верил, что он добрый мужик, и продолжал уминать блины за обе щеки.

Прощаясь, председатель сельсовета сказал, как бы извиняясь, Наталье Константиновне:

— Что поделаешь?! Высидели болтуна. Извиняйте.

Но Наталья Константиновна ответила:

— Ничего, не напрасно посидели. Кое-кто задумается.

Председатель сказал с сожалением: