Я тогда тебя забуду

Приехал он с женой, Софьей Владимировной, женщиной городской, и двумя дочерьми, Галей и Тоней, которые родились в городе и в деревне оказались впервые.

Почти сразу после приезда Дмитрий Иванович привел дочерей в пионерский отряд, который в этом году был организован в коммуне «Красный Перелаз». Там-то мы и познакомились.

Обе девочки потрясли мое воображение. Таких я еще никогда не видел. Они странно, не по-нашему, говорили, были насмешливы, смелы и одевались по-городскому, то есть не по-людски.

Я, по-видимому, был влюблен в обеих сестер. Одна из них была старше меня на два года (Галя), другая на два года моложе (Тоня). Мне шел одиннадцатый год. Влюбленность была радостной, веселой и легкой. Я смотрел на девочек широко открытыми удивленными глазами, ловил каждое их слово и готов был выполнить любое их желание.

Мы в это лето на лугах поливали капусту. Такую работу все считали легкой. Так, отдых и забава. Каждому выделялся ряд высаженной рассады. Нужно было взять ведро, зачерпнуть воды из реки и плеснуть на каждый росток капусты.

Ввиду того что Галя и Тоня не были приучены к физической работе, я сразу увидел, что они отстают от наших ребят. Они носили ведро вдвоем и зачерпывали половину. Ребята смеялись над ними, девочки злорадствовали. В деревне всегда потешаются над неумелостью городских. Я предложил им помощь. Они согласились. Мой план был простой. Я брал у сестер ведра, быстро бежал к реке, кубарем, гремя пустыми ведрами, скатывался с берега, набирал воды, приносил ее и отдавал сестрам, после чего бежал со своим ведром. С моей помощью Галя и Тоня шли вровень с другими, я тоже успевал вести свой ряд и был доволен, что все идет хорошо. Домой я приходил еле живой от усталости.

— Че это там, на тебе воду возят, что ли? — спрашивала мама. — Совсем ребенка замучили в этих пионерах. Дни шли за днями, я по-прежнему помогал Гале и Тоне и понемногу привыкал к ним, но влюбленность в сестер от этого не проходила.

Как и раньше, ребята сторонились Гали и Тони, передразнивали их манеру ходить, разговаривать. Наши девочки косились на приезжих и сходиться с ними ближе не собирались. Только я один, преодолевая смущение и чувствуя косые и насмешливые взгляды товарищей, а также осуждающее шушуканье наших девочек, с трепетом подходил к Гале и Тоне и тем самым как бы пытался успокоить их, показывая, что у них есть надежный защитник. Когда которая-нибудь из них заговаривала со мной, я, затаив дыхание, замирал и слышал, как начинает колотиться сердце. Ждал: вот сейчас она о чем-нибудь меня попросит, и я смогу показать ей свою преданность. Я мечтал о том, чтобы с ними что-нибудь случилось. Например, они забудут принести с собой обед, и я делюсь с ними тем, что у меня есть: картошкой, луком, квасом, хлебом, солью. Но они всегда приносили с собой что-то вкусно пахнущее, даже пытались угостить меня, но я категорически отказывался. Или, например, кто-нибудь из них упадет в реку и начнет тонуть, и я смело брошусь, не раздеваясь, в воду и спасу. Но ничего подобного не случалось, и я с тоской и безнадежно ждал, как говорят сейчас, своего звездного часа.

Как-то после работы сестры подошли ко мне и неожиданно пригласили к себе.

— Ефим, — сказала Галя, — приходи к нам вечером.

Я не заставил упрашивать себя.

— А когда? — спросил я.

— Можешь сегодня.

— Приду.

— Знаешь, где мы живем?

— Знаю.

— Приходи.

Домой я летел на крыльях.

— Мам! — крикнул я с порога. — Мам!..

Мама вышла навстречу и недовольно спросила:

— Ну, че с тобой?

— Мам, дай новую рубаху.

— Ты че, жениться собрался? Зачем тебе новая рубаха?

— Надо.

— Зачем?

— Сказал, надо!

Видя мое упорство, мама вытащила из сундука рубаху, которую когда-то подарила мне тетка Таня. Я эту рубаху любил. Правда то, что пуговицы шли по плечу, мне не особенно нравилось, но стоячий воротник был вышит яркими красными нитками, и это компенсировало все. Такой красивой рубахи не было ни у кого. Поясок с кистями был украшен так же, как воротник. Полосатые штаны из рядна в синюю и белую широкую продольную полосу, которые мне достались от Василия, давно выросшего из них, тоже могли, на мой взгляд, украсить любого парня. Я сбросил старые, истоптанные лапти и хотел идти босиком, но передумал и надел новые лапти, крепкие, тугие, поблескивавшие свежим лыком и постукивавшие при ходьбе.

Мама подошла, поплевала в ладонь и пригладила мне вихры, торчавшие на макушке.

— Ну, хоть под венец, — заключила она. — Спросят: чей это такой паренек-то баской?

Но я ничего не ответил ей и бросился к выходу.

Я взялся уже за скобку, когда мама вдруг остановила меня.

— Ефимка, — попросила она, — заправь лампу. Никак не могу с проклятой справиться. Может, ты сделаешь?

Пришлось возвратиться.

Отец неделю назад в магазине купил керосиновую лампу. «А эту, — показал он на коптилку, — выбрасывать пора». Коптилку выбросили, а заправлять лампу еще не умели. Отец научил меня. Но и я делал это пока плохо. Как заправлю, так весь день в избе керосином несет. Даже хлеб и тот почему-то керосином пахнет, и квас керосином отдает.

Я заправил лампу и побежал.