Я тогда тебя забуду

Я думал: «Вы просили — я спел. Может, вы посмеяться надо мной хотели. Но я всегда пою от души: чем громче пою, тем радостнее мне. Я ведь знаю: кто песни петь придумал, тот самый умный и хороший человек был. Вы просили, чтобы я сплясал. Я пляшу. Может, вы хотели поизгаляться надо мной, потешиться над деревенским. Ну и пусть. Бог вам судья. Главное, чтобы мне самому хорошо было. А сейчас в ладоши хлопаете, а Софья Владимировна даже плачет».

Я подпрыгнул и поднялся с пола.

— Ой, как интересно! — сказала Галя.

— Как в театре, — подтвердила Тоня.

— А хотите, я вам еще кадриль покажу?

Я подумал, что они там, в городе, не поют и не пляшут.

— Хотим, — в один голос заявили все.

— Тоды так, — распорядился я. — Ты, — указал на Тоню, — дама, я — кавалер.

Тоня встала. Я подошел к ней, поклонился, при этом провел по полу одной ногой вперед и как бы смахнул с нее пыль размашистым движением руки вниз, в сторону и вверх. Потом схватил Тоню за талию и подпрыгнул, намереваясь исполнить первую фигуру. Тоня не знала, что делать. «Конечно, — опять подумал я, — они там, в городе, не поют и не пляшут». В это время дверь открылась и вошел Дмитрий Иванович. Я замер в прыжке, меня будто всего сковало.

— Это что у вас за балет без меня? — спросил он.

— Кадриль разучиваем, — объяснила Софья Владимировна. — Учитель танцев пришел.

Все засмеялись.

— Папа, это Ефим, — сказали девочки.

— Это, видимо, Егора Ефимовича Перелазова сын?

— Да.

— На мать похож.

Я смутился от радости: маму я любил всю жизнь и считал ее самой красивой. Появление Дмитрия Ивановича отрезвило меня. Я остановился, посмотрел вокруг и обомлел: повсюду на крашеном полу класса виднелись следы от моих лаптей — грязные кресты. Как я ни старался вытереть ноги, грязь на лаптях, видимо, осталась.

— Девочки! — крикнул Дмитрий Иванович, моя руки. — Вы чаем Ефима поили?

— Поили, папа, — дружно ответили сестры.

— Ну, тогда я один попью, а вы посидите со мной.

Мы снова сели за стол. Дмитрий Иванович пил чай, мы молчали. Надо было что-то говорить. Молчать в гостях было тяжело, неудобно как-то. Спрашивается, зачем пришел?

Я долго мучился — никак не мог найти тему для разговора. Мне казалось, что все ждут, когда я заговорю. И вдруг меня осенило.

— А мне Егор Житов, наш председатель, картинки из губернии привез, — начал я разговор. — Я картинки больно люблю. Вот он и привез мне пять штук. «На, — говорит, — Ефим, это я для тебя привез».

— Ну и как, понравились они тебе? — спросил Дмитрий Иванович.

— Страсть сколько радости, — ответил я. — Я маме несколько раз все картинки показывал. Мама говорит, красоты на картинках больно много. И все будто из жизни. Я Ивану показывал и Василью. А Саньке, поди, сто раз, не меньше. Санька у нас, я те дам, головастый растет. Восьмой год, во второй перешел. Ребятам показывал. Старшим-то боюсь — отберут. А Валя Теленок за лих мне ножик отдавал. А я дурак, что ли? Нужен мне его нож.

— Какие же тебе председатель картинки привез? — спросил Дмитрий Иванович.

Я не знал, с какой начать, а Дмитрий Иванович спросил:

— Забыл, что ли?

— Да как же я их забуду, когда даже во сне вижу! Однажды проснулся, чуть не умер: сон видел, что я картинки потерял. Не поверите, как страшно стало.

— Ну, и какие же у тебя картинки? — допытывался Дмитрий Иванович.

— Вот, к примеру, царь сына своего собственного убивает. Поссорились, видать, так он его кочергой шандарахнул.

— Это не кочерга, а посох, — поправила меня Тоня.

«Вот тебе и девка, а все знает», — подумал я.

— Ну, посох, — соглашаюсь я и описываю страшную картину убийства: — Кровища льет, представляете? Даже между пальцами текет. Отец-то место, по которому ударил, пальцами хочет зажать, чтобы кровь-то не шла. Я смотрю, у него глаза вылезли на лоб, а сын уснул.

Все внимательно слушают, и я продолжаю:

— А на полу ковры во всю избу. У Егора Житова, председателя нашего, ковер-то на стене висит. Да и не в пример тому, махонький, ну от силы два аршина вдоль да один поперек.

Замолчав, оборачиваюсь и вижу, что и у Порошиных ковер висит, красивый такой. Цветы на нем как на лугах цветут, будто по ветру стелются.

— Вот и у вас тоже, — говорю я. — А у царя на полу. Вот, верно, мягко ходить по такому-то полу, и не дует снизу, и ногу не занозишь. Ведь прямо по нему, поди, и ходят? И не жалко небось экую красоту-то грязными ногами топтать, а? Вот цари были!

Дмитрий Иванович и девочки смеются надо мной. Софья Владимировна входит и, видя, что они смеются, спрашивает:

— Что-что он сказал?

— Да на картине «Иван Грозный и сын его Иван», говорит, ковер на полу во дворце, так не верит, что по нему ходят.

— Он добрый мальчик, — говорит Софья Владимировна.

— Потом, — продолжаю я, — есть еще такая картинка: бабу везут в санях.

— Ну, и как эта картинка?