Я тогда тебя забуду

— Вот слезы-то окаянные, ниче не сделаешь, текут и текут. Как принесли нам с отцом три похоронки-то подряд, так остановить не могу. Врачи говорят, мышца какая-то совсем слабой стала, удержать не может.

Потом мама забеспокоилась:

— Василей, дак, может, выпьешь рюмочку с Ефимом-то?

Вася наотрез отказался — работы позарез, некогда праздновать.

— Дак посиди немного, — начала просить мама.

— Посидеть — посижу, хочется мне с Ефимом Егоровичем поговорить.

Вася рассказывал:

— Дак ведь меня призвали в тридцать шестом. Кадровую отслужил было, а тут Халхин-Гол. Пожалуйте бриться. Там я водителем был, полуторку с боеприпасами гонял. Ничего, не ранили, не убили. А потом сразу уволили. Приехал домой и уже жениться собирался. А тут война с белофиннами. Ну какая женитьба, когда у всех только и разговоров: «Вот война, вот война». А Колю уже после меня, в тридцать восьмом призвали. Да так он до самой Отечественной в кадрах был. До старшины дослужился. Сначала писал, что в запасном полку находится, а на фронт не пускают. Вы ведь знаете, какой он старательный да умелый. Он в запасном полку, видно, очень нужным оказался. А потом, в сорок третьем, — я на Волховском фронте был и уже два года войны отбухал, — получаю от него треугольник, а на обратном адресе, гляжу, полевая почта. Пишет, что наконец-то вырвался, что сейчас уже не стыдно будет людям в глаза глядеть. И правда, воевал, видно, хорошо. Вы ведь знаете, какой он, Коля Козел. Он же никого не боялся. Бывало, к Якорю чалому в конюшню войдет — и ничего. А уж перед тем, как в армию уйти, говорят, с Гришей Косачом дрался. Мамаша ваша рассказывала как-то, что подбежала к ним, а они оба в кровище. Гриша Косач, он ведь зверь был. А Коля наш, у того, видно, страха совсем не было и, кроме того, справедливый. Дак ведь я знаю, что с Гришей Косачом не столь за себя дрался, сколь за своих товарищей: уж больно Косач всех, кто послабее да посмирнее, обижал. А Коля Козел справедлив был.

Дак ведь приезжал к нам в прошлом году, только война кончилась. Смотрим, офицер уже и три ордена Славы: один золотой, второй серебряный, а третий бронзовый. Вот ведь как наши-то! Погоны золотые, и в ремнях весь.

А до этого приезжал Коля-то без меня в июле сорок четвертого года. Я тогда в госпитале лежал перед демобилизацией, перед тем как меня списали совсем. Отпуск ему с фронта дали за то, что в тыл к немцам ходил. Нужно было с восставшими поляками связь установить. Дак ведь он не только выполнил задачу, но еще и пленного на обратном пути с собой прихватил. Вы ведь знаете, какой он ловкий с малолетства был. Все умел. Ну, ему командир дивизии и говорит: «Выбирай, Кокорин, или Славу первой степени, или домой на десять суток». Смеется, конечно. А Коля Козел наш говорит: «Слава, товарищ генерал, от меня не уйдет, а вот домой-то больно хочется». А генерал-то, между прочим, спросил-таки его: «Родственники-то у тебя есть?» А Коля говорит, ты ведь знаешь его: «А полна деревня». Ну, дали ему десять суток без дороги. А он, рассказывал, даже самолетом в одном месте летел, чтобы быстрей. Коля потом говорил мне, что друзья-товарищи завидовали. А оказалось, и завидовать нечему было. Приехал домой, а там ни одного мужика целого: один хромой, другой безрукий, а третий с одним глазом живет. Ну, Егор Житов, председатель, и папаша ваш, Егор Ефимович, к тому времени уже совсем изработались, стариками стали. Вот Коля-то все десять дней отпуска и работал с мужиками в поле с утра до поздней ночи. Много ли радости-то?! Да, кстати, приехал, а в нашей квартире эвакуированные живут. Дак ведь к вашим родителям попросился. У них и жил.

Мама прервала рассказ Васи Барина: