Я тогда тебя забуду

— Я его как-то спросила, Колю-то: «Может, тебе у нас тут больно небаско показалось? Да и Василья-то нет. Какая радость тебе в поле-то ломать, небось на фронте и без того наломался?» А он смеется, он ведь завсегда веселый был. «Да как же не радость, — говорит, — ведь с коммуной со своей повидался. Разве этого мало?» А еще что я тебе скажу: чуть он у нас в те поры не женился. Мы так и думали, что женится. Была у нас одна девка, эвакуированная, лет семнадцать ей было. Ну, баска больно, да и нравом-то хороша. Одно плохо, что городская. По хозяйству ничего сначала делать не умела. Но старательная. Понравилась она, видно, Николаю-то. Как-то разговор у нас вышел с ним. Говорю ему, а че мне стесняться, я его за своего считала: «Ну что, Николай, женился бы ты на ней, что ли? Чем не невеста?..» — «Да я бы с великим удовольствием, — отвечает Николай, — не девка, а золото. Да вот что только думаю: ну, девку оставишь брюхатую, еще впереди-то горя большого хлебать — не расхлебать. Через неделю на фронт. А вдруг убьют? Да кроме того, — говорит, — на фронте женатому во сто раз хуже, чем холостому. Вот когда вернусь, тогда прямо к ней». Правда, тосковал Николай последние-то дни, оттого что скоро на фронт возвращаться. «Даже, — говорит, — страшно становится, как подумаешь. Отогреешь сердце-то, а тебя бряк, да и в братскую могилу». Жалко мне его было. До сих пор сердце болит. Приехал парень с фронта, а в деревне ни одного родного человека. Когда уехал, так в скором времени письмо прислал. Да и Наташе тоже письмо прислал.

— Дак и мне ведь вскорости в госпиталь пришло письмо, — сказал Вася. — «Вернулся я к своим однополчанам, — пишет мне Николай, — и говорю: больше я в отпуск не согласен. Расстройство одно. Пусть, говорю, едут, у кого семья и дети. Бог с ним, с отпуском таким. И напрасно я не женился, жалко мне до сих пор Наташу, ту девчоночку-то. Мало я ей радости дал». И правда, сердце-то у него будто чувствовало. Сам-то ничего, выжил, проскочила смерть мимо, хоть и все время рядом была. А Наташа весной, накануне Дня Победы, простудилась в поле — сами знаете, поди, какая одежонка была, — да в апреле возьми и умри. Уж больно ее все жалели.

Я посмотрел на Васю Барина, на этого богатыря, а у него губа нижняя дрожит и слезы из глаз вот-вот капать начнут. Я сказал ему:

— Ну что ты, Василий, все о Николае да о Николае. А сам-то ты как?

— А что я? Во мне героизма-то никакого нету. В пехоте два года пахал. И все бы ничего, да шандарахнуло осколком и укоротило ногу-то вершка на два. Вот и хожу на одну сторону. А больше вроде о себе и говорить нечего.

Поговорили еще, попрощались, и мама сказала:

— Заходи, Василей! Уж больно ты человек-то хороший.

Вася уходил, заметно прихрамывая, а мама опять сказала:

— Сначала-то ходил, будто обе ноги целые. Теперь, видно, устал. Дак ведь и как не устать! Третий год как лошадь работает. Никакого отказа не знает. Пришел домой-то хромой, дак ведь стыдился, что с фронта отпустили. «Я бы, — говорит, — мог бы еще повоевать». Все он кому-то должен, все кому-то обязан. Жениться бы сейчас самый раз: и война кончилась, и все. А потом еще и подумаешь: экому мужику какую бабу-то надо баскую, я те дам!

III

Прошел десяток лет. В пятьдесят шестом году приехал я к родителям. Праздновали День урожая. Народу собралось со всех краев.

Иду по главной улице, вижу и глазам своим не верю: навстречу мне — Коля Козел. «Ну, конечно, — подумал я, — это Коля Козел». В офицерской форме, с орденами и медалями, идет, позвякивая наградами. Но чем ближе он подходит ко мне, тем больше в голове моей закрадывается сомнение: а Коля ли это?! Высоченный, широкоплечий, могучий — что в этом богатыре от того тощего, длинного, как былинка, зеленого подростка, каким был Коля Козел? И я понял: одни глаза. Те же глаза — добрые, умные, смелые. По глазам-то я его и узнал. Когда он подошел ко мне совсем близко, я был уже уверен, что это он. Рядом с ним торопливо, еле успевая, бежал, вцепившись в руку, мальчик лет девяти. Я тоже сделал несколько шагов навстречу. Остановились.

— Ефимка! — крикнул Коля. — Потка! Я тебя сразу-то не узнал.

Потка — это у меня прозвище такое было, что значит птичка певчая.

— Коля! — невольно вырвалось у меня. — Коля Козел!

Мы обнялись с чувством, расцеловались по-русски, троекратно. Его объятие было тяжелым, будто мощная машина захватила меня своими клешнями.

— Ну и здоров! — с удивлением вырвалось у меня.

— Ты тоже ничего, коренаст и силен, — ответил Коля. — Такого запросто не возьмешь. А ведь, помнишь, какой жидкий-то был? А?

Мальчик прижался к Коле лицом к спине, обнял за бока.

— А это сын нашего Василия, ну, Васи Барина, — сказал Коля. — Тезка мой. Василий-то в больнице лежит. Рана на ноге открылась.

— Похож на тебя, — сказал я. — Даже подумал, что сын твой.