Я тогда тебя забуду

Летом с мамой приключилась беда. В дожинки наступила босой ногой на серп и разрезала жилу, только кровь брызнула. Бабка Парашкева соединила порезанные края, как губы, взяла в горсть сырой земли, прижала ее к ране и завязала тряпицей.

Маму еле приволокли домой, положили на сеновал, над хлевом. Мы с Санькой устроились там же.

Бабушка несколько раз приходила к нам. Приползет на сеновал и запоет-запричитает громко, чтобы все слышали:

— Вот тебе, самый горазд успела. Работы надорвись, а она ножку обрезала. Лежит, будто барыня. Ну, давай-давай, отлеживайся, нагуливай жир, кобыла бессовестная.

Но все-таки тряпку заменит и новую лепешку из сырой земли положит на рану. И долго еще кричит, ворчит, потом, по лестнице спускаясь, тоже что-то бубнит про себя — слов разобрать нельзя.

Услышав о беде, дед Ефим поднялся на сеновал, подошел поближе:

— Ну че, Серафимушка?

— Дак ведь вот, обезножела, — ответила ему мама. — И крови, кажись, не много, и боли большой нет, а страшно. Может, надолго. Куда я такая-то? Мужик-то незнамо когда придет. На вас-то с мамашей какая надежа?!

— Вернется, — старался успокоить маму дед. — Подурит да и придет. Куда он денется, экой клад!

Потом взял больную ногу, развязал тряпку, выбросил землю, осмотрел рану, смазал порез и вокруг него льняным маслом, снова завязал и попросил:

— Ты, Серафима, замечай: не дай бог, как краснеть будет — скажи.

Ушел озабоченный, будто мама и в самом деле была виновата в чем.

Мои старшие братья Иван и Василий работали как мужики, домой приходили поздно, усталые и сразу ложились спать. Ни до чего им было. Только я да Санька жалели маму, хотя втайне и радовались случившемуся. На сеновале было уютно и тепло, а мама рядом. Чего еще надо? Я бегал за водой, приносил еду, перевязывал ногу. Мама за это гладила меня по голове.

Так мама лежала с неделю, потом, когда нога поджила, спустилась в избу. Мы с Санькой, как хвосты, — за ней. Мама приготовила и задала скоту корм, возилась с чугунами.

Бабка Парашкева заметила, как легко мама управлялась с делом, толкнула в бок деда Ефима и прошептала:

— Вишь, сколь жиру-то нагуляла, кобыла.

Дедушка явно двурушничал. Он побаивался бабки Парашкевы, бабы непутевой, горластой и властной, и маму, видно, обижать не хотелось. Поэтому он ответил весело и неопределенно:

— Дак ведь баба не квашня: встала да и пошла.

Под вечер я уложил Саньку на сеновале, и он сразу уснул. Услышав, что к нам поднимается мама, я свернулся калачиком и притворился спящим. Мама разделась и тоже легла. В это время ступени заскрипели и из-за сена показался дед Ефим. Я незаметно повернулся и приоткрыл веки настолько, чтобы казаться спящим, но в то же время все хорошо видеть.

— Ну, как ты? — спросил дедушка маму и добавил, как бы оправдываясь: — Дай, думаю, погляжу.

Он поднялся, подошел и наклонился над мамой. Тихо проговорил:

— Ну-ко, дай на ногу глянуть.

Осторожно развязал тряпку, сказал, что бабка Парашкева ушла к Житовым. Видно, надолго. Начал растирать ногу. Я хорошо знал его шершавые, грубые, потрескавшиеся и почерневшие от дегтя пальцы. Сейчас они легко скользили по коже. Сел, чтобы удобнее было. Гладил ногу и говорил:

— Вот теперича, можно сказать, прошло. А ты еще отдохни. Пущай Парашкева поработает по дому. Черта ей сделается, ведьме. Отдохни малость. Вишь, какая ты стала без мужика-то. Налитая вся. Да хорошая. Да гладкая. Как ягода земляника.

Дедушка совсем низко наклонился над мамой. Начал другую, здоровую ногу гладить, забираясь все выше и выше. А мама испуганно глядела на него, и я чувствовал, как ее нервная дрожь передается мне.

Дедушка обнажал ее тело, а мама судорожно закрывалась, заворачивая одежду обратно.

— Папаша, не надо. Вишь, оголили меня всю, — просила мама, но дедушка только улыбался. — Ефимку разбудите, — пыталась напугать его мама.

Я замер от страха. Но дед мельком глянул в мою сторону и успокоил ее:

— Спит твой Ефимка. Вишь, набегался.

— Папаша, не надо, — говорила мама. — Грех ведь это. Помилуйте.

— Един бог без греха, — шептал старик, и дыхание его было прерывистое, будто у лошади после длительного бега. — Я намедни был на панихиде, так батюшка говорил: «Несть человек, аще поживет и не согрешит». Только, говорит, мертвый… Мертвый, говорит, кроме греха.

Но мама подобралась в комок, оттолкнула свекра и умоляюще проговорила:

— Папаша, не надо, Христом богом молю. Пощадите. Егора побойтесь, ведь он сын ваш. Как я ему покажусь тогда на глаза-то?

Но дед снова подполз к маме и шептал:

— Че ты ждешь Егорку-то своего беспутного? Рази не знаешь, что у него в городе баба? Он с ею уже три года живет. В городе, у них там знаешь, как все это. В городе, там никто никого не знает, все будто чужие и никто никого не стыдится. Кто с кем — не разберешь-поймешь.

— А мне все равно, как там, в городе. Егор сам за себя перед богом ответит, я сама за себя.

Мама была неумолима. Казалось, дед успокоился. Но вскоре опять послышался его горячий шепот:

— Серафимушка… Ягодка… Радостная ты моя…