Я тогда тебя забуду

И, наконец, устраивали званые поминки в субботу на пятой неделе великого поста. После этого деда Ефима как и не бывало вовсе. О нем и думать забыли.

Разговоры о смерти деда, шумные похороны, суета и движение в доме еще как-то отвлекали меня от грустных мыслей. Но после того как наступила тишина рабочих будней, будто кто лед положил на мою грудь. Я долго переживал смерть деда, а взрослые смеялись надо мной:

— Ты че уж так разревелся-то? Ну, умер старик. Че такого?

И тут мы неожиданно нашли общий язык с бабушкой.

— Никто слезинки не проронил, ироды, — говорила она мне, вспоминая о поминках.

— А мама? — сказал я.

— Что мама! Она баба, потому и ревела. А мужики… Вот ведь что…

И я понял, что она тоже переживает смерть деда.

— Человека, Ефим, — говорила она, — только после смерти можно узнать. Уж больно он хороший мужик был, дед-то твой.

А мне казалось, что я деду Ефиму не все сказал. Надо было еще что-то добавить. И я начал понимать, что поздно. Все делать и говорить надо вовремя.

В СЕМЬЕ СЕЛИВЕРСТА ЖИТОВА

Я БУДУ ГАРМОНИСТОМ

Недаром говорят, что все в мире связано. Парни из Малого Перелаза не хотели, чтобы наши девки выходили замуж в чужие деревни. Видимо, поэтому игрища, на которые собиралась молодежь из разных деревень, зачастую заканчивались дракой. Когда наши ребята уходили играть на сторону, то возвращались нередко битыми, а когда ожидали прибытия гостей, то готовились к предстоящему празднику как к побоищу. Где-то в укрытом месте, недалеко от пожарки, где обычно плясали, парни прятали палки и колья — орудия возможного сражения.

Игрища привлекали всех, собиралась вся деревня, надевали лучшее, что было. Приходил посмотреть всякий, кто мог ходить. И из других деревень были не только взрослые парни и девки — из любопытства прибегали дети и подростки, а для усиления и помощи парни приводили с собой женатых, степенных и здоровых мужиков — на всякий случай.

Так было и в тот памятный день. Обрадовавшись, что Санька уснул, я быстро и незаметно выскочил из избы, услышав только, как бабка Парашкева выкрикнула:

— Ты куда?

Но я не остановился и не вернулся домой. Расчет был простой: мамы не было, а бабушкин крик я ведь мог не расслышать. Бабка Парашкева все равно Саньку одного не бросит: если он проснется — качнет.

У пожарки толпилось уже множество народа. Наши парни и мужики весело здоровались с гостями. Вскоре образовался большой круг из парней и девок, который двигался в одну сторону. У каждой деревни была своя гармонь, но играли и пели попеременно. Было радостно и красиво, пока наши парни не остановились, не сбились в кучу, не пошли навстречу и не спутали все.

Наш Иван подозвал меня к себе и тихо сказал:

— Видишь этого парня из Крекленок?

— Ну?

— Иди и дай ему. Не бойся. Прямо в рыло бей.

Я был рад выполнить поручение старшего брата и, таким образом, как-то почувствовать себя приобщенным к миру взрослых. Я подошел к парню, на которого мне указал Иван. Парень был старше меня года на три и крупнее, поэтому, решил я, связываться с ним в открытую было опасно. Проходя мимо, я сунул ему кулаком в брюхо, как теперь говорят, ниже пояса, использовав запрещенный прием. Парень вскрикнул, схватился за живот, согнулся и начал реветь. Я побежал к своим. Вдогонку за мной бросился парень лет пятнадцати. Я со страху запнулся, упал и лежал, ожидая возмездия. Но парня перехватили наши ребята, и я из-под ног взрослых выскочил из свалки и юркнул в толпу. За наших подростков вступились взрослые парни, а на помощь им пришли мужики. И вот уже с той и другой стороны послышались крики: «На-а-аших бьют!» — визг девок и баб. В ход были пущены палки и колья. Вооруженная борьба быстро достигла своего апогея. Из свалки то и дело вытаскивали раненых. Кончилось тем, что гости вынуждены были бежать домой с криками и угрозами, полные решимости отплатить перелазским при первой же возможности. Побитые были в центре внимания.

Вот в это время я каким-то чудом оказался рядом с нашим гармонистом, Гришей Житовым. Кровь из носа капала у него на рубашку. Гармонь он держал в стороне, чтобы не облить светлые мехи. Когда я подошел, Гриша сказал великодушно:

— На-ко, понеси…

Научиться играть на тальянке так, как играет Гриша, было моей мечтой с тех самых пор, как я начал помнить себя. Я часами простаивал у пожарки, когда там парни и девки собирались плясать и петь, и заслушивался игрой.