Я тогда тебя забуду

— На, захлебнись, — говорит она отцу при этом. — Кушай, батюшка, — обращается к гостю.

— А может, и ты с нами? — неуверенно спрашивает отец.

— А с какой это радости я-то пить буду? Нечто я Авдотья-Мишиха? У меня мужик есть какой-никакой.

И вот мужики уже сидят здоровые и веселые — не узнать.

— Спасибо, хозяюшка, — говорит кум, потом оборачивается к отцу и спрашивает так, будто маму совсем не знает: — И где ты, кум, бабу нашел такую? Ну и вино! Такое, видно, только в губернии пьют, и то не все. Да я как молодой стал. Приду домой, дак ведь своя баба не узнает.

И вот уже договариваются.

— А что, кум, давай бросим все это, возьмемся за ум, — говорит один.

Другой поддерживает:

— Да, да, давай за ум возьмемся, пока там еще что-то осталось. — Он гулко стучит по голове.

— Ладно, давай сегодня позволим, а уж завтра…

— Ну а завтра…

Оба руками подводят черту: все, баста.

Но приходит завтра, и они опять берут в руки потрепанные карты, садятся вокруг них на пол, на солому, и это обещанное завтра уходит робко и незаметно, и его вспоминают, когда утром снова начинает болеть голова. И конца и края этому нет.

А мы с Санькой лежим на полатях. Здесь теплее, чем на полу. Поэтому мужики не раздеваются, иной раз даже шапки не снимают. Когда играют в карты, мы смотрим сверху и стараемся ничего не пропустить: кто как играет, что говорит, как бьет по лбу, как принимает удар, как пьет: один морщится, другой кряхтит, третий размахивает руками, а есть и такие, что закатывают глаза и крестятся. Иногда засыпаем, не дождавшись окончания игры, чтобы уж обязательно проснуться в случае драки. Тогда мы замираем от страха и забиваемся в угол, чтобы не видеть то, что делается внизу.

ПОЯВЛЕНИЕ ЕГОРА ЖИТОВА

Мама в эту зиму часто говорила отцу:

— Его-о-ор, чем картежничать, лучше бы законопатил пазы да щели. Вон пакля и мох, в сенях. Да окна замазал бы. Тепло-то сохранилось бы. А то че небо топить!

Отец обещал, но так ничего и не делал. Зима подходила к концу. Однажды вечером отец объявил, что снова собирается в город. Все руками всплеснули.

— Мало тебе, и так три года незнамо где ошивался, — выступила первой бабка Парашкева. — Опять к бабе той потянуло, что ли? Мало тебе. И так ведь тогда как блудный сын возвратился. Штанам не на чем держаться было. Вот ведь баба-то до чего довела городская!

Но отец прикрикнул на нее.

— Конечно, рази плохо? — поддержала мама бабку Парашкеву. — Всю зиму в карты играл, а на лето в город, когда в поле работать надо. У него все шиворот-навыворот. Зимой с бороной, а летом в извозе.

Но на маму отец кричать не посмел. Он начал объяснять:

— Да пойми ты, баба умная. Ведь промеж сохи и бороны не схоронишься. Одной пашней, без промысла, мужик разве может пробиться?

— Говорить ты больно в городе-то научился. Забыл, что господь повелел от земли кормиться. Без хозяина-то земля круглая сирота.

— Она, земля-то, и без меня не пропадет. Куда она денется! Много еще нас, дураков таких.

Отец еще что-то говорил, но мама решительно прервала его рассуждения.

— Если уйдешь, — заявила она, — так уходи совсем. Не больно нужен. Только обратно не приму.

И по тому, как она держала кочергу в руках и решительно разбивала головешки в печи, было видно, что она не шутит. И отец сдался.

— Ладно, — сказал он. — Только если есть будет нечего, то на себя пеняй. Опять, говорят, голодный год будет.

Мне хотелось жить в городе, я мечтал всю жизнь об этом, но в то же время было жалко маму, и это второе чувство пересиливало. Дороже мамы и Саньки у меня не было никого.

После этого жизнь продолжала идти той же колеей: картежная игра, пьянки, драки, разговоры, вращающиеся вокруг них.

Не знаю, сколько это продолжалось бы и чем закончилось, если бы в деревне не появился Егор Житов.

Егор Житов, сын деда Селиверста — пчеловода, в деревне почти не жил, сельским хозяйством занимался только смолоду. Потом, лет двадцати, ушел в город, шорничал, был учеником, подмастерьем, а затем мастером. Рассказывали в деревне, что перед самой революцией был посажен как политический, а в революцию выпущен. Последнее время не было о нем ни слуху ни духу.

И вдруг в троицу, в самый разгар праздника, Егор Житов появился в родном доме. Вышел на улицу и на спор с мужиками перебросил через амбар Степана Фалалеева пудовую гирю. Я видел, как он бросал. Народу собралось вокруг него много, почти вся деревня. Егор поплевал в ладони, не торопясь, нагнулся над гирей, взял ее в руки, поиграл, потом отставил правую руку с гирей в сторону и вниз и широко размахнулся. Гиря с силой вырвалась из руки, взлетела, не задев конька, ударила за ним по доскам крыши и с грохотом скатилась, тупо ухнув в землю за амбаром. Егор Житов вытер руку об руку, одернул пиджак, отцепил от брюк приставший репейник и выпрямился.

Потом все привыкли к его манере казаться спокойным в то время, когда кровь и мысли кипели, как в горячем котле.