Я тогда тебя забуду

— Конечно, по правде сказать, нелегко будет. Мужики бедные, не у каждого лошадь и корова. У кого-то есть, а у кого нет. Вот уже и вопрос. Я лошадь сдал, а ты нет. У меня корова была ведерница, а у тебя переходница. А это все должно стать не твоим или моим, а нашим, общим, коммунарским. Один любит работать, а другой нет, ему бы только пить. А работать все должны. А как заставить? А как добиться, чтобы все поняли, что работают на себя, а не на Егора Житова или Егора Перелазова? Вот начнем вместе жить, а вдруг в первое время хуже станет: хлеба не будет, молока и мяса не будет? А как тогда баб убедить, что коммуна лучше, чем единоличное хозяйство? А мужик-то как Фома неверующий: ты ему покажи, чтобы он сам убедился в подтверждение слов твоих о коммуне, где будет лучше. Вот около губернского города мужики огнестойкое товарищество организовали в одной деревне. Кирпичный завод построили. Начали кирпич делать. Кулаки да торгаши из соседних деревень и из города кирпич-то за мое здоровье покупали у этого огнестойкого товарищества. А когда это товарищество начало доходы делить, так рассчитаться не могли. Кругом недовольные. Так ведь взяли да все вырученные деньги в праздник и пропили. И все товарищество распалось. А разве мысль-то плохая была? Но мы, я мечтаю, сделаем так. Сначала выберем в поле место для коммуны. Построим там скотный двор, конюшню, свинарник и овчарню. Потом кухню и столовую. Потом дом для всех, как в городе, и баню, и чтобы все было новое и хорошее. Посмотришь — так сердце забьется. Баб и ребят хорошо оденем. А мужиков от вина отучим. И не будет у нас ни богатых, ни бедных. Детей будем учить. Сколько хочет, столько пусть и учится. И на кого хочет. И будут у нас учителя, землемеры и инженеры свои.

Они прощаются. Отец говорит:

— Заронил ты, Егор Селиверстович, словом своим раздумье в меня.

Я выскакиваю на улицу вслед за Егором Житовым. Пиджачок продувает, бахилы отца на босу ногу мешают бежать. Но я иду рядом с Егором Житовым, едва успевая, и горжусь. В моей душе и во всей моей жизни зарождается нечто новое, небывалое и великое.

Навстречу мама. Она останавливается, кланяется с большим почтением.

— Здравствуй, Серафима, — уважительно отвечает Егор. — Как живешь?

Мама смотрит на него жалобно и тоскливо:

— Плачу. Пощусь душой моей.

— Ты что? С такими-то ребятами? — показывает Егор на меня. — Да я бы по воздуху на крыльях летал!

— Дак ведь кто тебе-то не дает?

— А где еще такую, как ты, найдешь?

— Постыдился бы говорить-то. В глаза смеешься.

— Да я не смеюсь!

Мама берет меня за руку, и мы бежим домой веселые и обрадованные каждый своим добром.

С этого дня отец привязался к Егору Житову. Сначала было странно, не похоже на отца, который всегда был независим ни от кого и которого все почитали и побаивались. Потом меня перестала удивлять эта привязанность. Уже в зрелом возрасте, будучи генералом и профессором, я изредка встречался с Егором Селиверстовичем Житовым. Он до самой смерти был председателем колхоза «Красный Перелаз» и приезжал в Москву то на сессии Верховного Совета СССР, то на заседания Совета мира или Совета колхозов. И всякий раз, встречаясь с ним, я испытывал некоторую робость и чувствовал себя немного школьником перед строгим учителем. Была в нем некая таинственная сила, которая подчиняла людей.

Вскоре действительно и друзья и враги (и тех и других было у него немало) сделали Егора Житова популярным. В волости через год не было человека, который бы не знал Егора Житова или ничего не слышал о нем.

— Ты откуда? — спрашивали нередко меня.

— С Большого Перелаза.

— А, это где Житов председателем?

И так с самого начала. Стоило Егору Житову появиться в деревне, как все, от мала до велика, начали только о нем и говорить: кто с надеждой, с любовью и обожанием, а кто со злобой и ненавистью. Для одних он стал кумиром, вождем, звездой, для других хуже антихриста.

Егор Житов был неладно скроен, да крепко сшит. Его невысокая фигура казалась тяжелой, но ходил он всегда легко и прямо. Главное, что было в ней, — это огромная голова и руки. Широкая грудь и мощный торс создавали картину силы и крепости. Нижняя половина тела казалась слабой, хотя была развита и отличалась большой силой. Он был неутомим и скор в ходьбе, бегал по деревне и полям как огромный шар, перед которым нет никаких преград и который не знает, что такое усталость. Это кажущееся несоответствие в фигуре и привлекало к нему внимание всех. Если бы у Егора Житова были маленькая голова, не столь мощная грудь и короче руки, никто не заметил бы его невысокий рост.

Враги прежде всего и высмеивали в Егоре Житове это кажущееся несоответствие. Поэтому то и дело слышалось:

— Этот коротышка-то что придумал?

— Ты этого шарика бойся! Попадешь под него невзначай — раздавит.

— Мало ли что в этой корчаге варится! Ты только слушай.

И это отпугивало от него многих.