Я тогда тебя забуду

Мама прижимает меня к себе, успокаивает:

— Дак ведь и тебе то же пела, когда ты маленький был. Только ты заспал все, потому и не помнишь.

И обида проходит. Недаром говорят, что ласке и поросенок рад. Я наклоняюсь над Санькой и начинаю гулькать. Он замечает мое старание и открывает в улыбке широкий и беззубый рот.

— Вот будет еще робеночек, — окончательно успокаивает меня мама, — тогда и Санька отойдет.

Этому я радуюсь. Даже торжествую, может даже злорадствую. Я понимаю, что Санька, которого про себя часто называю иродом (этому меня научила бабка Парашкева), тоже окажется на моем месте.

Вскоре у меня появляются обязанности.

Я должен ходить за Санькой: следить, чтобы он не упал, не разбился, не проглотил чего-нибудь играючи. Чтобы он не ревел, надо было его качать.

К матице, которая проходила посередине потолка, был прикреплен очеп — длинная и гибкая жердь; к ней на веревках была привязана зыбка — Санькина колыбель. В этой зыбке качалось не одно поколение детей.

Мама говорила:

— Не докачивай робенка до дурноты.

Но чем громче орал Санька, тем ниже я оттягивал зыбку вниз, стараясь достать пол, и подкидывал ее вверх.

— Высоконюшки! — приговаривал я при этом.

Санька замирал от страха, громко вздыхал и замолкал. Стоило ему пикнуть, как я опять придавал ему состояние невесомости, и он успокаивался, смирившись со своим положением и моей властью над ним.

Очеп то и дело кланялся и разгибался.

Когда Санька подрос и ему пошел второй год (а мне пятый), у мамы иссякло молоко; она натерла соски красным астраханским стручком и отучила Саньку сосать грудь.

Вот весной-то и возникла во мне особая нужда. Оказалось, что наша корова недойная, или, как говорили в деревне, переходница, межмолок. Саньку кормить стало нечем. Надо было у кого-то просить молока для Саньки.

Сначала мы с мамой пошли к тетке Анне, маминой двоюродной сестре. Вдвоем с мужем тетка Анна жила в новом доме с железной крышей. Муж ее, Алеша-зять, был работящий и скупой мужик. Но мы знали, что у тетки Анны три коровы и телка, и потому шли уверенно и спокойно.

Придя к Анне, мама начала разговор:

— Не дашь ли, Аннушка, хоть сулеечку в день для Саньки? Совсем нечем робенка кормить. Заумрет ведь.

Анна нас обидела:

— Ты, Серафима, к чему это брюхо-то больно распустила? Что ни год, то робенок!

— Дак ведь че делать-то! — оправдывалась мама. — Бают, в городе че-то делают, а уж нам куда. Мы рожать должны.

— Ну дак и плоди нищих-то. Мало их у нас по Расее-то ходят.

Обе стояли, надувшись друг на друга. У тетки Анны детей не было. Но она, показалось, смягчилась:

— А потом я те, Серафима, что скажу: Алексея бы спросить надо. Кабы не обиделся. Он хозяин-то.

— Да как же, Аннушка, — удивилась мама, — какой же он хозяин? Он же в дом к тебе вошел. Какой же он хозяин?

— А вот какой-никакой. Может, для тя мужик-то и ниче не значит, а я без него не могу решиться.

Мы долго ждали Алешу-зятя. Тетка Анна угостила нас шаньгами — не чужие мы с ней, слава богу.

Оказалось, что ждали напрасно. Алеша-зять был неумолим:

— Дак ведь мы, кума, молоко-то сдаем на маслозавод в Шаляпинки. Как же, выходит, из-за твоего робенка контрак разрывать?

Тогда мы с мамой пошли в Шаляпинки, к другой ее двоюродной сестре, тетке Дарье, и та пообещала давать ежедневно для Саньки молока от своей коровы.

— Много я тебе дать не могу, — говорила она, — у меня у самой их трое. А чем, как не молоком, кормить их будешь при нашей-то жизни? Сулеечку утром налью. Мы не чужие, слава богу.

Мы с мамой из Шаляпинок вернулись веселые.

— Есть же добрые люди, — рассказывала мама всем, — у самой трое на молоке сидят, а поди ты, нальет сулеечку.

Обязанность ходить за молоком для Саньки была возложена на меня. До Шаляпинок от Малого Перелаза была одна верста. Если идти напрямик, то и того меньше.

Я начал ходить за молоком ранней весной, когда снег растаял еще не весь. Он оставался кое-где на полях, болоте и в перелесках, по которым летом езды не было. Хорошо, что утром в это время были заморозки. Снег становился твердым, надежным, а вода в ямах покрывалась ледком, по которому можно было осторожно ступать.

Выйдя из дому, я огибал гумно и задами, мимо конопляников и амбаров, добирался до зимника.

— Гляди под ноги, — всякий раз поучала меня мама перед выходом. — Ничего не найдешь, дак хоть ноги не промочишь.

Ноги сразу же, конечно, делались мокрыми, и, чтобы согреться, я мигом пробегал версту.

По деревне Шаляпинки, направляясь к дому тетки Дарьи, я проходил героем. Знал, что незаметно по деревне пройти невозможно: когда бы ты ни шел, на тебя смотрят десятки глаз. Вот с утра пораньше выйдя на весеннее солнышко, сидит на завалинке старик. Он прикладывает к глазам ладонь лодочкой и прослеживает весь мой путь. Поравнявшись с ним, я кланяюсь и говорю:

— Здорово живешь, дедушка.

Он приветливо кивает мне:

— Откуда такой?

— С Малого Перелаза.

— А чей будешь?

Я останавливаюсь и не спеша отвечаю на все вопросы.

Старик доволен:

— Как же, как же, Серафиму, матерь-то твою, я ведь еще в девках знал. Она из Шаляпинок. Ой, баска́ больно была. Хоть бы глазком одним на нее поглядеть.