Я тогда тебя забуду

— А в городе были бы деньги. Там что ни шаг, то съестной да питейный. Если деньги есть, то с голоду не умрешь. Всего много. Хоть и не пашут, а калачи едят. Ты подумай только: зимой в мороз на улице горячими калачами торгуют. Вот-вот из печки вынули, как огонь, рот обжигают.

— Ну а ты без денег не сидел там, в городе-то? — спросил отец. — То-то! Ходишь с пустым брюхом, никто головы не поворотит, не то что накормить. Хоть с голоду подыхай. Иди, Иван, в город, иди, там всякого с колокольным звоном встречают.

— А я бы вот, кабы молода была, дак в город бы улетела, — сказала бабка Парашкева. — А че? Хоть бы посмотрела, как другие живут. А может, удалось бы, дак и сама пожила всласть. А че ему, Ивану-то, здесь делать?

Но Иван ответил ей:

— Нет, бабуш, это надо хорошо обдумать. Уйдешь, а потом в коммуну не возьмут, стыда не оберешься. Да и не все там баско, не все по-людски. К примеру, никто ни с кем на улице не здоровается. Отменили, что ли? Дак ведь что это за жизнь? Будто ты и не человек и никому не нужен. Мужики с бабами под ручку, даже по простым дням так вот ходят, не только по праздникам или ночью, к примеру. Не-е-ет, днем. Срамота! Выходит, стыд под каблук, а совесть под подметку? В одном доме живут, а друг друга не только не знают, но и знать не хотят. Даже страшно становится, когда подумаешь. И говорят смешно. Как в киятре или как облезьяны. Совсем не по-нашему, не по-людски говорят, ты слушаешь и не поймешь ничего.

Иной раз у Ивана, видимо, снова возникало желание уйти в город.

— Уйду, — говорил он в расстройстве. — Надоело как нищий жить.

— Иди-иди, — отвечал отец, — там тебя ждут. Придешь, сразу встретят. «На, — скажут, — Иван, тебе пуд золота и живи как хошь, и не работай, а только гуляй». Да там столько Иванов таких собралось бы, что они давно съели бы друг друга. Попробуй-ко, я возражать не буду. Попытай счастья.

— А что? Может, и попытаю. Там, в городе-то, богатых людей не сосчитаешь, — говорил Иван. — У нас на всю деревню один Степа Миколин. А в городе? В одном доме, посмотришь, один богаче другого.

Иван, однако, так смелости и не набрался, чтобы в город уйти. Все какую-нибудь завитушку находил. Колебался и опасался, но о городе постоянно вспоминал.

— Вот не пойму я, почему в городе все слепнут? — как-то начал он разговор. — И едят хорошо, и в домах тепло, и не так работают, как мы. Не устают уж больно-то, раз с бабами под ручку кажный день ходят.

— В очках ходят — это чтобы видеть лучше. Читают много, — объяснил отец. — Каждый день газеты покупают.

— Господи, — влезла в разговор бабка Парашкева, — видела я одну бабу на Большом Перелазе, со стеклами ходит. И как они у нее на носу держатся? Говорят, книги какие-то нехорошие читала, против бога направлены, вот и плохо видеть стала. А потом еще и не работает нигде. С этими стеклами рази на телеге поедешь или на лошадь заберешься?

— Ну, зато и знают много, — сказал Иван. — Читают книги, потому и знают.

— А вот знают много в городе, и книги читают, и очки носят, и по́ртфели, говорят, у каждого, а почему, скажи, воров-то уж больно много в городе? — спросила бабка Парашкева и этим вопросом поставила Ивана в тупик.

— Дак ведь насчет воров-то что можно сказать, — начал тянуть время Иван, чтобы подготовить ответ. — Воры есть, но ведь не завсе вор крадет, да завсе его берегись. Но украсть, по правде сказать, ох мастера: с живого лапти снимут да тебе же продадут. Такие есть воры, что из-под тебя лошадь украдут, не заметишь. И грабителей, говорят, много. С кистенями ходят. Как ударит, так тебе тут и конец пришел. А то есть еще шайки грабителей, так душат заезжих на постоялых дворах. Захватывают сзади за шею большими клещами и душат.

Слушая Ивана, я все больше и больше начинал бояться города, как и он сам. У меня возникала недоверчивость к городу, которая вообще свойственна всякому деревенскому. Город в моем представлении превращался в нечто враждебное, чего надо опасаться, чего следует остерегаться в будущем.

Мама внимательно слушала и беспокойно присматривалась к Ивану. Кончилось тем, что она как-то сказала ему:

— Ну, слава богу, успокоилась я. Ведь сначала-то думала, что ты в городе и останешься. Боялась. А когда ты приехал, думала, туда убежишь.

— Что ты, мам! — воскликнул Иван. — Разве там нашему брату жить можно?

А мне, когда я приехал с войны в отпуск домой и увидел его, только что вернувшегося из госпиталя, он сказал, вспоминая то время: