Я — твоя Кошка (СИ)

Наверное, если мне в ноги сейчас упадет огнедышащий страшный дракон, я уже даже не дрогну. И вылезающая из-под плинтуса стая чертей меня не удивит. Человек — штука почти бесконечно пластичная, мы ко всему привыкаем. Вот я и привыкла почти. Даже тюрьмы меня не тревожат.

Тем паче, что это, с позволения сказать, медицинское учреждение больше напоминало больницу для буйнопомешанных. Стальные двери, глазки в дверях «камер». Или палат?

Здесь было светло и тепло. По длинному коридору сновали крепкие на первый взгляд санитары. Решеток не видно, только полированный светлый камень и чистая, гладкая сталь.

Маруся снова демонстрировала всем чудеса проходимости, как-то убедив сначала дежурного врача, имевшего вид самый свирепый, а потом и какого-то там следователя в том, что нам срочно надо увидеть Марию, причем без свидетелей. Она говорила уверенно, размахивала невесть откуда взявшимися документами и была убедительна, в отличие от меня.

Я засыпала. Накатилась усталость, откат от нервного напряжения, а возможно и магии. В животе гулко урчало, напоминая о горестном факте: мой скромный завтрак был безвозмездно подарен ступенькам сиятельной Инквизиции.

Как мы вдруг оказались у двери камеры номер девять (судя по номеру, красующемуся на плоскости гладкой двери), я помнила уже очень смутно.

Внутрь меня уже просто за руку волокли.

Яркий свет ударил по глазам, сменив мягкое освещение коридора. Я огляделась, моргая.

Светло-зеленые стены, белая кровать, настоящая, совершенно больничная. Большое окно, размером едва ли не во всю стену. Какой-то мерцающий непрерывными данными дисплей на стене, и больше вообще ничего. Только человеческая фигура, вытянутая словно по струнке в кровати. На кипенно-белом чехле матраса никакой другой постели не было, даже подушки. Лежавшая выглядела на нем, как на столе.

Тому, что у нас под ногами возникли два кресла-«мешка», я совершенно не удивилась. Большие и черные вид они имели какой-то весьма устрашающий.

— Падай, давай, — подала голос Маруся. — Чую я, головушку мою буйную Марк все-таки оторвет. Ты живая вообще?

Сложно ответить…

— Если ты раздобудешь мне сладкого, крепкого чаю и шоколадку, то стану живей всех живых, — я тихо выдохнула. — Она меня точно не съест?

Опасения были. Наверное, для закаленных в боях инквизиторов мои чувства покажутся странными, но воспоминания о произошедшем в избушке оставались еще очень свежими. Особенно этот топор. Та же сцена и те же герои.

Я, кровать и Мария. Интересно, а где она в прошлый раз его спрятала? Лучше дальше не думать, а вдруг под кроватью?

Акт второй.

— Она умирает.

Можно подумать, что услышав подобное, я должна испытать облегчение. Не испытала. Становилось все только страшней.

— Марусь, горячий сладкий чай, шоколадку и кого-то под дверь. Чтоб из зубов пумы меня быстро вытащили если что и желательно даже живой… Ясно?

Рысь блеснула глазами, рвано вздохнула, явно что-то хотела ответить, но не решилась. Молча кивнула и вышла. Я отметила лишь про себя: дверь была не заперта. Значит, все же палата.

Ну-с, начнем. Это главное. Если не знаешь, что делать, нужно взять себя в руки и сделать вид бурной деятельности. Мне всегда этот рецепт помогал.

Приволокла мешок кресла поближе к кровати, упала. С трудом подавила в себе очередную волну страха. Я не боюсь. Это не я.

Илона Олеговна Кот снова справится.

Потянулась, закрыла глаза и принялась вспоминать всю скорбную историю дома старших Котов. Все, что мне Гира рассказывала, о чем Марк обмолвился где-то случайно, где-то отвечая на прямые вопросы. Все, что видела и что слышала.

А чтоб бездарно опять не молчать, я тихонечко заговорила:

— Знаете… чтобы понять, насколько мне повезло в этой жизни, достаточно было узнать вашу историю. Даже поверхностно. До сих пор я еще ни разу не сталкивалась с человеческими трагедиями вот так близко. Это похоже на пропасть. Бездонную и беспощадную. Я чувствую себя очевидцем того, как вы падаете в эту бездну. А сделать для вас ничего не могу. Как вы жили все эти годы? Как не сломались? Я пытаюсь представить, понять и не могу, не выходит никак. Эгоистичная я бы никогда не смогла любить спасшего жизнь мне мужчину, терпя его нечеловеческую жестокость. Его ведь ничто не держало, мы не в средние века тут живем. Да, и не спорьте! — Можно подумать, Мария мне возражала. — Давать вам надежду было бесчеловечно…

Я выдохнула, еще крепче зажмурившись. Даже произносить это все было больно и страшно. Я ведь с воображением женщина, очень ярко представившая себе эту дикость с медовым месяцем в образе любовницы мужа. И потом эти долгие годы лживого насквозь супружества. Маска, вросшая в душу, которую даже не снять. Как выдирать ее из себя, как жить потом с этим? Взрослеющий сын, в чертах которого ты тщетно ищешь того, кого потеряла. И не находишь. А потом и эту надежду отнимают те самые руки. Демоны не способны любить, ими движет банальная жадность. Наверное.

Я все это говорила, закрыв глаза, а по щекам текли слезы.