Я ушёл на войну

– Живы твои, герой, живы: вчера вместе со всеми отошли на два квартала. – Старшина обернулся к солдатам: – Так, взяли танкиста – и в санбат, живо!

Солдаты помогли Юре встать. Он доковылял до двери, повернулся и посмотрел на Агнеш.

Юрий не знал венгерского языка, Агнеш не понимала по-русски, но это было и не нужно: их глаза сказали друг другу больше, чем миллионы слов.

В сторону врага одна за одной двигались самоходки ИСУ-152, прозванные солдатами «зверобоями» за способность жёстко расправляться с ненавистными немецкими «кошками». Бой отходил всё дальше. Солдаты пропустили колонну техники и вышли на более-менее ровное место улицы. И вдруг…

– Иваныч… ты? Живой! – К Юрию подбежал Михалыч, следом Баранович и наводчик Николишин. – Ты где пропадал-то, бродяга? А мы тут тебя ищем.

Михалыч сказал солдатам, что они свободны, и подставил Юре плечо. С другой стороны помогал Василий.

– Женщина меня спасла, Агнеш: спрятала от фрицев в подвале. А командир где?

– Пошёл насчёт нового танка узнавать, – ответил Михалыч и поспешно добавил: – Ты не переживай, Иваныч, твоё место стрелка никому не отдадим. Если кости целы, то мясо нарастёт.

– Только в тыл я больше не поеду, – сказал Юрий, – боюсь, второй раз не смогу вернуться.

Он повернул голову, поискал глазами Агнеш. Но на затянутой дымом улице почти ничего не было видно.

– Надо же, – вдруг сказал Баранович, никогда не начинавший разговор первым, – венгерка, а спасла тебя.

– Она хорошая, – сказал Юрий в надежде разговорить Василия. Может, вот он, тот самый момент, после которого товарищ начнёт «оттаивать».

Но Баранович не произнёс больше ни слова.

Слёзы

В санбате Юра встретил очередной, уже четвёртый по счёту, военный Новый год. На этот раз наверняка последний. К февралю нога начала заживать, а в марте он вернулся в часть. Советские войска готовились форсировать Одер. Предстоял самый трудный бой – за Берлин.

Зеленела весна. Юрий, сидя у костра, зашивал порванный комбинезон. Командир танка лейтенант Спирин что-то отмечал в планшете. Наводчик Аркадий Николишин и заряжающий Василий Баранович тоже занимались своими делами. Один Михалыч где-то бродил.

Но вот он появился и что-то сказал командиру. Лейтенант кивнул и скомандовал:

– Николишин, Баранович, за мной!

И все они вошли в ближайший дом. Через несколько минут из окна второго этажа высунулся Михалыч и крикнул:

– Иваныч, чего сидишь? Иди сюда, помогай.

Юрий отложил шитьё в сторону, побежал вверх по лестнице. «Хорошо, – отметил он про себя, – нога-то почти не болит. Живём!»

– Сюда! – позвал Михалыч. Юрий вошёл в дверь и остолбенел: танкисты готовились вынести из дома здоровенную кровать. «Зачем она нам?»

– Держи со своего краю, – распорядился командир, – тащим аккуратненько вниз. – И, заметив недоумение в глазах Юры, рассмеялся: – Пружинная сетка – защита от фаустпатронов. Михалыч говорит, сварщик в часть приехал. Сейчас к броне сетку приварим – гранаты отлетать будут. Хлопцы рассказывали – надёжная штука. А ну, мужики, взялись!

– Отлично, – довольно мурлыкал в усы хозяйственный Михалыч, готовясь разделить сетку на части. – Ты, Иваныч, если комбинезон зашил, присоединяйся. Кровать здоровенная, одной на весь танк хватит. Только осторожно: пружины всё-таки.

К длительному сражению готовились тщательно: всё свободное место в танке заполнили консервами и сухим пайком, по опыту зная, что полевая кухня далеко не всегда сможет подъехать по заваленным обломками улицам.

– Немцы провели тотальную мобилизацию, – сообщил командир танка, – под ружьё поставили всех, кто может держать оружие: стариков, подростков и даже детей. Приказ дан жёсткий: стрелять во всех, кто впереди. Подросток в гражданской одежде вполне может оказаться фанатиком. Ну что, мужики, скоро в бой. Готовимся!

Последняя для Юрия битва этой войны – за Берлин – началась 16 апреля.

Укреплённые высоты. Доты. Дзоты. Колючая проволока.

Посёлки, пригороды – всё горит. И вот – сам Берлин.

Со своего места стрелка-радиста Юрий по-прежнему мало что видел, но опыт городских боёв в Будапеште не прошёл даром: он всё лучше различал сквозь дым и гарь фигуры врага и сразу бил из пулемёта, стрелял во всё, что движется.

Улица в развалинах. Вперёд по битому кирпичу! Рёв двигателя и лязг гусениц.

Ночь. Поужинали консервами, немного отдохнули – и снова бой. Следующая улица. И ещё одна…

Всё ближе и ближе к Рейхстагу. Квартал за кварталом, метр за метром.

А утром 2 мая наступила оглушительная тишина: берлинский гарнизон сдался.

«Неужели всё? – думал Юра, очищая от нагара пулемёт. – Это правда – всё? Войне – конец?»

– Ого, кажись, полевая кухня подъехала, – оживился Михалыч, отбивающий вместе с Николишиным от брони танка ставшие ненужными пружины. – Иваныч, о чём задумался? Иди поешь горячего, а то, небось, от сухомятки кишки скрипят.

– Да, – очнулся Юрий. – Где кухня?

– Да вон она, в конце улицы, я отсюда запах чую. Вы с Василием Вторым идите, а мы догоним.

– И правда, пойдём горячего поедим, – тронул Юру за плечо Баранович, – а то всё консервы да консервы.