Я вернусь через тысячу лет

Сам он так и не увидел распространения своих детищ – не дожил. Лишь в конце двадцатого века первые сотни движущихся ферм Правоторова вышли на земные поля. А в двадцать первом веке эти фермы уже обрабатывали все ровные земные пашни. Лишь на покатых нагорных полях, где тяжелые полестаны работать не могли, сохранились еще комбайны и тракторы. Почти целый миллиард людей благодаря фермам Правоторова освободился от необходимости трудиться в сельском хозяйстве. И благодарное человечество поставило Правоторову гигантский, пятидесятиметровый памятник на всемирной сельскохозяйственной выставке в Софии.

Когда-то я читал о нем. Он жил и умер почти в безвестности, как и большинство гениев прошлого. Современники обычно слепы. Они очень редко угадывают, кому из них будет ставить памятники потомство.

Правда, уже в наше время полестанов Правоторова становилось на Земле все меньше и меньше. Земное земледелие постепенно, медленно сползало в океан, где белок можно производить быстрее, дешевле и в больших количествах, чем на суше. Но полестаны уже давным-давно завоевали Марс и Венеру, и вот теперь катаются по Рите и не один век будут здесь кататься. И эти удивленные ра еще со временем научатся управлять мощными фермами, и, может, племя так и не узнает никогда, что такое гнуть в поле спину от зари до зари.

Кроме Зигмунда и меня, на пульте сейчас только один дежурный – Ян Марек, тихий, почти неслышный парень с нашего корабля. Но и ему здесь, по существу, нечего делать – вчера полестаны закончили сев, и надо следить лишь за тем, чтобы не пересохла сверх нормы почва и чтобы птицы не склевали семена. А через пять дней, когда пробьются первые ростки, Марек поднимет над полем на аэростатах ночные солнца – громадные прожекторы дневного света. И пшеница будет расти раза в полтора быстрее, чем ей положено. И уже через три месяца здесь будут сеять снова. Конечно, без зимы плохо, непривычно. Но без зимы земля дает четыре урожая в год. И только поэтому наши поля очень медленно надвигаются на лес – велика отдача каждого поля. Однако поля все-таки расширяются, и лес потихоньку отступает, как ни больно всем нам. Пока мы еще не можем спустить наше земледелие в океан. Еще не готовы к этому. У нас есть только катера, привезенные с Земли. Ни одного морского корабля еще не было построено на Рите. И даже верфь не закладывали. И даже порта нет. Его еще только собираются строить, К нему еще только собираются пробивать дорогу. А без кораблей, без плавучих островов и громадных подводных сфер – какое же океанское земледелие? Далеко еще нам до того, чтобы стать морским народом!

...Третий раз уже я на ферме. А на полях – впервые. В первый раз не успел – помешала обезьяна. Вторую свою командировку сюда почти всю просидел в коровниках – там в стенах было много барахливших киберов. И вот только сейчас вырвался на поля, и Зигмунд Коростецкий – невысокий, широкоплечий с могучим, борцовским торсом и громадными, загорелыми ручищами, – возит меня с пульта на пульт, и я записываю его претензии к нашей технике – где что барахлит, где киберы вышли из строя, где для новых устройств приготовлены гнезда.

Претензий много. Вряд ли нам сделать все за одну поездку. И даже за две. Какие-то новые киберы мы поставим, в ошибающихся – поковыряемся, но всего явно не успеть. Нас просто мало. Может, пора уже пополнить нашу бригаду? Здесь вообще часто барахлят киберы. И быстрее “кончаются”, чем на Земле, – повышенная влажность. Нам дали с собой самые универсальные устройства. И теперь эта универсальность подводит. Потому что нужны устройства, приспособленные к повышенной влажности. Наверное, наш лагерь, наш “Малахит”, нужно было бы строить не на Урале, а в Прибалтике или в Карелии. На Урале сухо, и поэтому все киберы у нас там были безотказны.

Но ведь теперь не сообщишь об этом на Землю. Мы оторваны от нее навсегда. Для нас навсегда – для нашего поколения. Мы даже не смогли бы сейчас поднять на орбиту наши корабли – если бы и захотели. Для этого нужно больше года работать. Но мы и не ставим перед собой такую задачу. Нам некуда уходить, мы останемся здесь, и непримиримым ра придется в конце концов примириться с нами. Ни у них, ни у нас нет другого выхода. А воевать вечно – невозможно.