Я закрыл КПСС

б) начинает какую-то новую кампанию, стилистически совершенно правильную: отзеркалить ОВР, созвать под свои знамена тех региональных руководителей, которым не нашлось достойного места в примаковско-лужковско-шаймиевском объединении (а при раздаче портфелей недовольных всегда больше, чем довольных).

Демократы договориться не могут…

Итак, и Примаков с Лужковым, и противостоящая им президентская партия («семья») начали жесткую централизацию, сбор сил.

А вот среди либерально и/или демократически настроенных политиков — разброд и шатание. Основную проблему представляло собой желание управленцев с дурным публичным багажом (Черномырдин, Гайдар, Чубайс, Кириенко) сохранить себе место в российской политике. Но и настойчивое стремление лидера «Яблока» Григория Явлинского не допускать сближения с теми, кто «отвечает за ограбление народа и войну в Чечне», было почти столь же губительно. Наши сторонники чувствовали главное: начинается контрнаступление бюрократии на гражданское общество, признанные авторитеты которого сосредоточились в «Яблоке» и Союзе правых сил. И им, этим авторитетам, нужно стоять вместе, а не травить друг друга. Мне казалось, что появление Степашина в качестве вольного игрока — шанс убедить упрямцев пусть и с отвращением, но объединиться. Встретился с Сергеем. Он подтвердил, что и сам пытался объяснить им самоубийственность их распрей. Бесполезно.

Попытался и я. Объяснял, что их главные противники — бюрократия, их сторонники — гражданское общество. Что на выборах они, борясь за одни и те же голоса, будут воевать преимущественно друг с другом. Бесполезно.

Оставалось только помочь Степашину принять правильное решение (таких советников, думаю, у него была пара десятков). Рекомендовал сделать выбор в пользу «Яблока». Оставаться депутатом-одномандатником (сомнений в том, что он выиграет выборы в родном Красносельском округе Санкт-Петербурга, не было) означало обречь себя на судьбу «заднескамеечника», которого фракции и близко не подпустят к распределению постов. Партнерство «Яблока» и Союза правых сил, мне казалось, сулит большие перспективы в создании большой демократической коалиции.

Степашин постепенно склонялся к этому варианту.

Пару раз съездил в Петербург, где с удовольствием наблюдал самоотверженную и почти бескорыстную работу его сторонников, которых координировали его старые друзья и сын Владимир, стремительно возмужавший, полный энергии и любви к отцу.

Одна из встреч проходила 22 августа в отдельном кабинете аэропорта «Пулково» (я должен был срочно вернуться в Москву). Когда почти уже все обсудили, неожиданно вошел… губернатор Яковлев. Мы с удивлением смотрели на него, он — на нас. Немая сцена тянулась явно больше «минуты молчания». Потом, не сказав ни слова, Яковлев повернулся и вышел. Зачем губернатор срочно примчался из Смольного, мы так и не узнали, но предположили: он заподозрил, что обсуждается заговор против него лично. Посмеялись, договорились и разошлись.

В самолете обнаружил, что по другую сторону прохода сидит Артур Чилингаров. Решил его разыграть: «Артур, что там вчера Боос понес про Ельцина и Чаушеску? Вы что, не понимаете, что это уже уголовка, и на вас на всех кандалы звенят…» И далее в таком духе. В конце концов, Чилингаров заметно опечалился, и под разговоры о мрачном тюремном будущем… заснул.

Стюардессу, разносившую завтрак, я попросил поставить Артуру на столик только стакан с водой и сверху положить кусочек черного хлеба. Посомневавшись, она так и сделала. Нужно было видеть реакцию Чилингарова, когда он открыл глаза и увидел эту нехитрую инсталляцию: шарахнулся назад и вжался в спинку, с ужасом глядя перед собой. Успокоился только через несколько секунд. Наверное, видел во сне мои «страшные пророчества».

В Москве состоялось объяснение с Лужковым и Евтушенковым, которым Яковлев нажаловался на мои интриги в пользу чуждых им «Яблока» и кандидата Степашина. Хотя это и было согласовано с Евтушенковым, я без печали принял решение отодвинуть меня от федеральной избирательной кампании блока «Отечество — Вся Россия». Дым этого «Отечества» был мне несладок и неприятен.

Меня намного больше интересовала судьба демократического движения после выборов и в более отдаленной перспективе наступающих лет реакции.