«Янычары» Ивана Грозного. Стрелецкое войско во 2-й половине XVI – начале XVII в.

Для начала вспомним, чем вооружались «зборные» люди. Любопытное свидетельство об этом сохранилось в уже упоминавшейся нами прежде «Записной книге Полоцкого похода». В государевом наказе о сборе ратных людей с «земли» для Полоцкого похода, посланном на места детям боярскими, которые должны были выступать и командирами-головами собранных ратников, говорилось, чтобы они «выбрали людей на конях в саадацех, которые бы люди были собою добры и молоды и резвы из луков и из пищалей стреляти горазди, и на ртах (т. е. на лыжах. — В.П.) ходити умели, и рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да топорок (выделено нами. — В.П.)…»[503].

Мы не случайно выделили в цитате из царского наказа именно то место, в котором говорится об оборонительном оружии «зборных людей». Его набор вполне традиционен — рогатина (тяжелое копье с мощным наконечником), топор и сулица (метательное копье, дротик, которое, при необходимости, можно было использовать и в рукопашной схватке) обычное оружие русского пехотинца на протяжении многих веков. И требуя выставить с «земли» ратных людей, власти следовали этой традиции, сохраняя «формуляр» наказной памяти практически неизменным на протяжении многих десятилетий. Для сравнения — в мае 1607 г. от имени царя Василия Шуйского в Пермь была послана грамота с требованием собрать «ратных людей со всяким ратным оружьем, с луки или с пищали, и с топоры, и с рогатинами или с бердыши (пожалуй, это самое раннее упоминание бердыша в актовых материалах Русского государства раннего Нового времени. — В.П.)», а ратные те люди «были собою добры, и молоды, и резвы, и из луков и пищалей стреляти были горазды»[504]. Равно и новый царь, Михаил Федорович, в апреле 1614 г. отправил в Вятку к тамошнему воеводе князю И.Н. Одоевскому дьяка Сергея Москотинцева с «памятью», а в памяти той сказано было, чтобы воевода со товарищи немедля собрал бы на Вятке 300 ратных людей «с вогненным и с лучным боем, и рогатины б у них с прапоры были; а были б ратные люди молоды и резвы, и из пищалей бы стреляти были горазды, а старых и недорослей в них не было…»[505]. Такое положение сохраняется и позднее. Так, согласно данным росписи 1638 г., московские посадские люди были вооружены на 58 % пищалями, 25 % имели рогатины и бердыши, 12 % — пищали и сабли, 5 % — пищали и рогатины[506]. Вспомним и уже процитированный прежде пассаж из «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков», где главным оружием псковских посадских людей являются копья, тогда как у стрельцов — это пищали, а у детей боярских — луки.

Логично было бы предположить, что набор оборонительного оружия у стрельцов (по крайней мере, на первых порах), как у прямых и непосредственных преемников набираемых с «земли» пищальников, должен был быть примерно таким же — т. е, помимо пищали, рядовой стрелец должен был быть вооружен копьем (рогатиной) и «топорком». Но если проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства, то такой «преемственности», если вести речь о стрелецком оборонительном вооружении, нет. Уже упоминавшийся нами неизвестный англичанин в своем описании (пожалуй, первое описание стрельца иностранным наблюдателем. — В.П.) московских стрельцов-arqutbusiers ничего не сказал ни о копьях, ни о топорах или иных предметах вооружения. Впрочем, имея в правой руке пищаль, а в левой — тлеющий фитиль, управиться еще и копьем или топорком было несколько проблематично.

Не упоминают никакого иного вооружения у стрельцов и некоторые другие иностранные наблюдатели. Так, Георг Паерле, упомянутый нами ранее, описывая московских стрельцов, выстроенных для встречи Марины Мнишек, упомянул и цвет кафтанов стрельцов, и такую любопытную деталь, как белую перевязь и выкрашенные в красный цвет ложи стрелецких ружей, но не сказал ничего об ином вооружении стрельцов. И Джером Горсей, английский купец, авантюрист и дипломат, описывая встречу посла Елизаветы I в октябре 1583 г., писал о тысяче стрельцов, выстроенных в шеренги своими начальниками и вооруженных пищалями (в оригинале был использован термин «hargubuzes»), и опять же ничего не сказано об ином вооружении стрельцов, как и в описании смотра стрельцов и московских пушкарей, устроенном в честь коронации Федора Иоанновича[507]. Ничего не пишет о саблях, копьях или топорах у стрельцов и француз Жак Маржерет[508]. И вот ведь что любопытно — в дошедшем до наших дней «обидном списке», составленном по указанию полоцкого воеводы князя А.И. Ногтева-Суздальского и содержащем перечень утраченных в результате разбойных нападений литовцев полоцкими служилыми и прочими людьми «животов», дети боярские жалуются на потерю сабли и саадака, посадские и крестьяне — топоров и рогатин, тогда как стрельцы и казаки — пищалей, и только пищалей, ничего больше. Ни сабли, ни топоры не фигурируют в перечнях утраченного стрельцами и казаками имущества[509].