Языческий календарь. Миф, обряд, образ

Пониманию темной, «смертной» мифологической сущности (стороны) праздника Летнего Солнцестояния способствует изучение описаний двух летних месяцев древесного календаря Грейвса: дуба (10 июня — 7 июля) и падуба (8 июля—4 августа). По Грейвсу, праздник Летнего Солнцестояния напрямую связан со смертью: «Месяц, взявший имя у бога–дуба Юпитера, начинался 10 июня и заканчивался 7 июля. Посередине день святого Иоанна — 24 июня, то есть день, в который царя–дуба сжигали заживо, принося его в жертву. Кельтский год был поделен надвое, и вторая половина начиналась в июле, очевидно, после семидневного оплакивания, или поминального пира в честь царя–дуба»: «Тринадцать недель разделяют зимнее и летнее Солнцестояния, из которых второе приходилось на неделю смерти и требовало кровавого жертвоприношения».

Наше знание об абсолютно конкретном характере традиционной сказочной культуры не оставляет сомнений в том, что представления о ведьмах, похищающих добрых молодцев или пьющих кровь у детей в Иванову ночь — не аллегория, художественный образ темного начала, но и не строчка из бытовой уголовной хроники. Это событие мифологической реальности, не менее вещной, чем реальность обыденная.

Впервые за весь летний цикл Мара предстает перед нами в полную силу, и в непривычном облике, не в окружении студеных ветров и зимних вьюг, а среди густой зелени, под звон струящейся воды, не грозной и жестокой, черной подобно сбросившему лист зимнему дереву, но любящей женщиной, страстной и отчаянной, самоубийственно стремящейся к своей противоположности, к своей второй половинке — Огню…

Образ убиения Жениха, смерти и похорон Ярилы, который может быть трактован как обручение его с Ночью, прекрасен в своей глубинной сущности, гораздо более реальной, чем сусальнорадостное выхолощенное представление о духе Купалы, которое в массе своей складывается у непросвещенного и даже интересующегося читателя.

Что до литовского фольклора, то в нем, напротив, присутствуют светлая дева Эгле и хтонический — ночной и водный, хладнокровный уж–муж. У литовцев все наоборот, у них Сауле — Солнце всегда невеста, а Месяц — жених.

Интересно, однако, отметить, что ту же самую «зеркальность» восприятия стихий дневной и ночной (Солнце и Месяц) мы можем увидеть и у славян. Например, в прекрасной старинной народной песне «А я роду» поётся:

«Мой батюшка — ясен Месяц».

И дальше:

«Моя матка — Красныя Солнца».

О мужской составляющей мифологии этого двойственного праздника может поведать нечто целая серия восточнославянских сказок, где главный герой носит одно с праздником имя Иван. Со святым, который дал празднику имя, у этого Ивана не находится ничего общего, кроме самого имени. Об аскете, питавшемся в пустыне акридами и медом, посреди летнего буйства зелени вспоминается в последнюю очередь. Хотя и евангельский Иоанн Предтеча — тоже необычный персонаж, представляющий интерес именно в свете нашего предмета: в христианском календаре (официальном, а не народном) это один из трех героев, у которых торжественно прославляется не только день кончины, как у легионов больших и малых святых, но и день рождения. Впрочем, вернемся к Купале.

Для нас интересно не столько языковое происхождение этого имени, сколько его важное место в народном именослове. Именно им наделен в огромном большинстве сказок молодой герой — царев ли сын, гостиный ли, вдовий, а то и вовсе Быкович или Сучич, то есть — сын коровы или собаки. Этот герой, как нам кажется, своими похождениями приоткрывает значение праздника Купалы — потомок одного из священных зверей Велеса, оставивший дом родной и уходящий в Иной Мир на завоевание волшебной подруги.

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Собственно точке Купалы в славянской традиции предшествует период вторых Русалий — буйство силы уже не девичьей, но жен­ской, творящей и убивающей одновременно. Интересна зеркаль­ность окрутнических обрядов Летнего и Зимнего Солнцестояния. В период перед Купалой буйствуют и играют женские разруши­тельные оборотнические силы — наиболее полно представленные праздниками Русалий: период, когда мужчинам на полном серьёзе лучше держаться подальше от буйствующей магической женской девичьей силы, которая может об это время проявиться у любой бабы вне зависимости от ее семейного положения. Перед Колядой, напротив, буйствуют мужики — ряженые и окрутники. На пиковых точках года и сама грань миров истончается, и понятно отождест­вление людьми себя с иномирцами — волохатыми и мохнатыми «гостями из леса», жестокими в своей женственности полевыми и речными «сестрами».