Язык милосердия. Воспоминания медсестры

Я читаю карту Дэвида, высчитываю, когда ему необходимо дать лекарство, отмечаю, с какой периодичностью меняется его состояние, просматриваю план ухода. Данных о его матери почти нет, а об отце – и вовсе ни слова. Есть подозрение, что, находясь в утробе, он подвергался воздействию курительного кокаина, алкоголя и обычных сигарет, а Мэнди до родов ни разу не была у врача. Могу предположить, что в ее рационе не было необходимых витаминов и микроэлементов, а уж о фолиевой кислоте и говорить не приходится. Дэвид родился недоношенным и очень маленьким, хотя, несмотря на ничего хорошего не предвещающее начало, он кажется довольно крепким с точки зрения здоровья. На данный момент у него нет никаких симптомов алкогольного синдрома плода, хотя они должны быть. Неизвестно, насколько распространен в Великобритании фетальный алкогольный синдром (ФАС), но любое воздействие алкоголя на находящийся в утробе плод – это фактор риска. Лечения не существует, а ущерб, наносимый мозгу и внутренним органам ребенка, необратим. Есть мнение, что детям с ФАС часто ошибочно ставят такие диагнозы, как аутизм или СДВГ. Когда алкоголь из организма матери поступает в организм плода, ребенок испытывает недостаток кислорода и питательных веществ, необходимых для нормального развития мозга и внутренних органов. Будущее Дэвида полно неопределенности. Все складывается не в его пользу. Возможно, генерала его армии можно вылечить в ОСУН при помощи фототерапии, но генерал армии его матери (ее собственная печень), командующий полнейшим хаосом, участвует в войне, которая угрожает и Дэвиду.

Роль медсестры схожа с той, что принадлежит человеческой печени, которая отвечает за контроль над инфекциями, заживление ран, вырабатывая белки, которые участвуют в свертывании крови и восстановлении тканей, а также за процессы переваривания пищи и извлечения из нее необходимых веществ. Медсестры не способны ликвидировать токсины, как это делает печень, но мы, безусловно, проводим много времени, пытаясь сместить фокус с плохого на хорошее и привнести в жизнь пациентов немного надежды, комфорта и доброты.

Грейн дает мне возможность немного передохнуть. Это опытная практикующая медсестра, специализирующаяся на уходе за новорожденными, и она много преподает на тему этической ответственности, а также физиологии младенцев, родившихся раньше срока. Еще она прекрасно управляется с оборудованием. Каждый раз, когда возникают какие-то проблемы с аппаратами ИВЛ, необходимо установить какую-нибудь сложную систему трубок или настроить анализатор газов крови, Грейн всегда приходит на помощь. Она помешана на прикладной физике и неоднократно пробовала объяснить мне сложные формулы, показывающие, как динамическая и статическая податливость легких связана с изменениями давления, и прочее в этом роде. Она никогда не сердится на меня, когда я прошу ее объяснить что-то еще раз самым простым языком. Физика, хоть это и важная составляющая работы медсестры, никогда не была моей сильной стороной.

– Бедный малютка. Я бы хотела забрать его домой, а ты?

Мы глазеем на личико Дэвида, приподнимаем маску, закрывающую его глазки, улыбаемся, глядя на его загнутые реснички.

– Кто его родители? Его мама вообще собирается приходить?

Она качает головой:

– Она никогда не приходит. Я ухаживала еще за несколькими ее детьми. Последний умер. Еще двоих усыновили, а нескольких передали на патронатное воспитание.

– Почему она постоянно беременеет? Наверняка это очень травматично. Почему нельзя воспользоваться методами долгосрочной контрацепции?

Грейн снова качает головой:

– Не знаю. Какая жизнь его ждет?

И все же Мэнди приходит. Она не может стоять спокойно, у нее на руках полно болячек, а волосы давно не мытые. Она трещит как из пулемета. От нее пахнет потом и алкоголем.

– Как он? Ему лучше? С ним все будет в порядке? Я помою руки, но не буду его будить. – Она говорит и одновременно чешет руки.

– Привет, – улыбаюсь я, внутренне приказывая себе не судить ее, и говорю, как меня зовут. – Он держится молодцом. Дэвид – крепкий малыш.

Уже выписано распоряжение о передаче Дэвида под опеку властей, но контакт с матерью под присмотром третьих лиц допускается. Я оцениваю, представляет ли Мэнди угрозу для ребенка. Достаточно ли она адекватна? Не попытается ли схватить ребенка и сбежать? Я наблюдаю за ее лицом, пока она смотрит на Дэвида, за тем, как она хмурится каждый раз, когда пикает аппарат СИПАП.

Я киваю, и она направляется в угол палаты к раковине. Я замечаю, что она долго, очень долго моет руки, потом вытирает их и снова начинает мыть.

– Уверена, у вас самые чистые руки во всей больнице, – говорю я.

– Ну, я не хочу передать ему какую-нибудь заразу. Не подумайте, я не собираюсь его будить, но ведь некоторые микробы все равно могут передаться.

Когда она садится, я вижу на ее футболке два мокрых пятна – там, где просочилось молоко. Я протягиваю ей бумажные салфетки, но она лишь пожимает плечами.

– Тело знает, что это мой ребенок, – говорит она. – Я уже девятерых родила.