Языки современной поэзии

И, конечно же, само слово грибоед, так часто на все лады повторяемое в стихотворении, не может не соотноситься с фамилией А. С. Грибоедова. Форма Грибоеда, похожая на дружеское прозвище, в современной культуре связана с воспоминаниями А. С. Пушкина о реплике грузина, исказившего фамилию[475]. В последних двух строчках стихотворения Поэтому нас, грибоедов, / не заставишь есть мухомор! форма грибоедов — на общем фоне грамматической путаницы — может читаться и как приложение, и как обращение, поскольку родительный падеж существительного совпадает с фамилией. Строчная буква оказывается нерелевантной при устном исполнении текста и пении.

Таким образом, в рассмотренном стихотворении Левина грамматика одушевленности предстает отчетливо интерпретационной[476], она связана с многочисленными явлениями на разных уровнях языка, в частности, с фонетической ассоциативностью слов, с лексической полисемией и омонимией (как в литературном языке, так и в жаргонах), с другими участками грамматической системы, синтаксисом отрицательных конструкций.

По результатам исследования категории одушевленности, выполненного М. В. Русаковой на обширном материале из разговорной речи с проведением серии экспериментов, оказывается, что категория одушевленности / неодушевленности выходит за рамки морфологии — в область прагматической структуры высказывания, а возможно, и текста в целом <…> эта категория занимает промежуточное положение в континууме «словоизменение — классифицирование», представляет собой в этом аспекте своего рода ‘тяни-толкая’ (или тянитолкай?). Наблюдения над естественной речью, так же как и экспериментальные данные, подтверждают торжество «и, а не или» принципа.

(Русакова, 2007: 151–152)

Анализ стихотворения А. Левина «Мы грибоеды» вполне подтверждает эти выводы. И материалы М. В. Русаковой, и поэтический эксперимент А. Левина вполне убеждают в том, что категория одушевленности — неодушевленности является, по формулировке А. Б. Пеньковского, «коммуникативно-синтаксической категорией текста» (Пеньковский, 1975: 366–369).

Художественный смысл аномалии, связанной с категорией времени, рассмотрим на примере следующего стихотворения:

КЛАРНЕТИСТИ вот он чистит свой сапогдвиженьем виолончелистаи строгим оком резервистапытливо смотрится в него.И вот он пуговицам блескпервоначальный возвращает.И вот он китель начищаетдвиженьем любящей жены.И вот он всё уже надел.Прощай, житейская обуза!И реет воинская музаего блистающих петлиц.И вот он едет в ЦДСАв составе сводного оркестра,и в парке занимает место,и разевает свой футляр.И вот он достаёт кларнетс внимательным пренебреженьем,с лица необщим выраженьемего вставляя в рот себе.И вот он напрягает лоб,кларнетным клапаном бликует,и вот он так спецально дует,как будто произносит «ю-у-у!».И вот он двадцать лет назадсидит в своём армейском парке,играет марши, вальсы, польки,мазурки даже иногда,а я в сатиновых штанах,с мячом и во вратарской кепке,в перчатках и китайских кедахтам двадцать лет назад стоюи слушаю, открывши рот,хоть мне давно пора быть дома,как он дудит непобедимои легендарно два часа,и всё светло, хотя и поздно,а он опять листает ноты,сверкая сказочным кларнетом,сияя сказочным собой,и вальс, июль, и буква «ю»,и марш, и, кажется, фокстрот,и я там до сих пор стою,так и забыв захлопнуть рот[477].