Языки современной поэзии

ТЕОРИЯ СВОБОДНОГО СТИХАсвободный стих возникает с развитием личного транспортатеснота стихотворного ряда в трамвае конечно же требует рифмырифмы точной рифмы к европеа в метро сплошные пиррихии поездов отмененныхих тоже на кривой козе не объедешькак меня раздражали спондеипустых троллейбусов — катит один за другими все в паркно хуже всего метелью спеленутый блоковский дольникзаносыавтобуса ждешь часамимногие до сих пор так и живут под властьюсиллаботоники постепенноприходящей в негодностьони и не подозреваютчто строятся просторные теплые гаражиустраиваются обильные мойкичто продаютсярезина micheline[273]аксессуары от dunlopавтомагнитолыгде ямщик замерзаетпо-английски[274].

Утверждение, что верлибр чужд русской поэзии (во всяком случае, субъекту высказывания), аргументируется в этом стихотворении рядом образов, объединяющих уровни быта, поэтического творчества, бытия. В первой строке объяснение дается на бытовом уровне, однако с учетом полисемии слова свободный: Свободный стих возникает с развитием личного транспорта. То есть утверждается, что для свободы нужен личный автомобиль, в котором человек отделен от толпы, не испытывает давления и может ехать куда хочет. По сути, речь идет о покое и воле. Для той среды, в которой жил Кривулин, автомобиль представлял собой недоступную роскошь, как, собственно, и покой и воля. От травмирующего воздействия ограждало творчество, в частности, стихосложение. А по утверждению Ежи Фарыно, «именно ритм как нельзя лучше противостоит внешней „аморфной“ среде, внешним помехам» (Фарыно, 1978: 336), и одна из функций ритма — «отграничение или отключение от окружения» (Там же).

Странная идея, что владение личным транспортом может быть условием поэтической деятельности, выходит далеко за пределы быта. Образы транспорта связаны в художественной литературе с мотивом перемещения в инобытие, с приближением к сущности явлений (Фарыно, 1999: 203). В стихотворении Кривулина транспорт становится метафорой стихотворных размеров и поэтического вдохновения, семиотически изоморфного инобытию и приближающего к мировой сущности.

Вторая строка начинается с неточной цитаты из классической работы Юрия Тынянова «Проблема стихотворного языка» (термин Тынянова — теснота стихового ряда — Тынянов, 1993: 48). Полисемантические интенции контекста сообщают слову стихотворный его этимологическое значение ‘творящий стихи’, актуализируемое сценой трамвайной давки (ср. структурно подобные слова тошнотворный, болезнетворный). Один из главных идеологических постулатов андеграунда состоит в том, что творчество неизбежно обусловлено жизненным дискомфортом.

Тынянов, обсуждая в упомянутой работе именно проблему верлибра, говорит так:

Что получится, если мы vers libre напишем прозой? <…> Таким образом мы разрушаем единство стихового ряда; вместе с единством рушится, однако, и другой признак — те тесные связи, в которые стиховое единство приводит объединенные в нем слова, — рушится теснота стихового ряда. А объективным признаком стихового ритма и является именно единство и теснота ряда <…> оба эти признака — единство и теснота стихового ряда — создают третий его отличительный признак — динамизацию речевого материала.

(Тынянов, 1993: 48–49)[275]

Кривулин впрямую связывает динамизацию с образами транспорта, возможно, реагируя и на знаменитые слова Маяковского Поэзия / — вся! — / езда в незнаемое («Разговор с фининспектором о поэзии»[276]).