Языковые основы русской ментальности

Система объективна, существует сама по себе, реально; норма организуется — это не вещь, а идея. Св. Кирилл-Константин приложил усилия, чтобы за славянским переводом Писания добиться признания статуса достоинства и образца, т. е. (соответственно) ранга стиля и текста. Первые наши образцовые тексты действительно были переведены или обработаны; так, «Житие Феодосия Печерского» — слепок с византийского «Жития Саввы Освященного», «Моление Даниила Заточника» — с текстовых формул переводных Изборников 1073 г. и 1076 г.; то же относится к летописи и т. д. В Новое время место цельного образца занижает сорганизованная и мыслимая парадигма, представленная и описанная в специальных руководствах, грамматиках, словарях (сравните Грамматику Мелетия Смотрицкого 1619 г., в которую вошли реконструкции форм, не соотнесенные ни с системой реального языка, ни со стилями литературы того времени).

Изменяется само понимание многих сакральных явлений. Так, в житии Феодосия чудо явлено в вещи (находится пища в дальнем углу пещеры) — в «Житии Сергия Радонежского» совсем иначе, чудо

обретается в слове (Сергий благословляет Димитрия на победу). Изменяются ключевые символы христианства, это качественно два разных состояния: в Древней Руси — София, в Московской Руси — Троица. И т. д.

Система допускает варианты. Например, различные сборники поучительных Слов Иоанна Златоуста, почитаемого на Руси, видоизменяются системно, представая как Златоструй в XII в. — Златая Чепь в XIII в. — Измарагд в XIV в. (смарагд — изумруд, служивший увеличительным стеклом) — Маргарит в

XVI в. (жемчуг) и т.д. Любопытно развитие внутренней формы в означивании сборника: золотая струя — золотая цепочка — изумруд — жемчужины. Сущность текста — инвариант один, общий, он сохраняется постоянно, но изменяет свои формы, представая в вариантах (списках и редакциях). В Новое время это исключено: право авторства запрещает компиляцию и плагиат, оно требует нового инварианта текста, создаваемого посредством другого автора.

Преобразование системы в норму вызывало много нежелательных действий, в том числе и механическое уничтожение древнерусского запаса текстов: на Красной площади в Москве с XV в. запылали костры из «обветшалых книг».

Ритуальность канона (важно даже то, как работает писец) сменяется жёсткостью новой традиции, допускавшей в принципе выбор форм в том или ином стиле, жанре и т. д. Если согласно канону, скажем, описание боя в древнерусском тексте дается вполне однообразно, то уже у Пушкина, Марлинского или Льва Толстого оно всегда отличается авторским своеобразием в подборе слов и создании образов.

В древнерусских текстах выражена синкретическая цельность характеристики

(это идеал подобия, для которого главное духовность), ибо ценности у всех и для всех одни и те же; в Новое время ценности различаются по интересам; в таких условиях становятся возможными уже и описания природы, и портреты героев, и авторские отступления, и описания обычных вещей.

В древнерусской литературе обращение к высокому — вечность в центре внимания (даже по употреблению глагольных форм), глаз оглядывает направление сверху вниз или снизу вверх. В Новое время развивается горизонтальный вектор право-лево, на фоне торопливости сиюминутных впечатлений, когда важно осознать явление, а не проникнуть в его сущность, впадение в скороговорку низкого стиля и речевая неряшливость.

По всем этим признакам возможны разновременные переходы и возвращения, взаимные замены, тонкие оттенки и пр., но в целом, полнотой совпадающих признаков, соединением всех черт противопоставление старого новому верно. Основной принцип организации текста в древнерусском — соединение (конъюнкция),

затем распадение подобий в а-конъюнкции и в Новое время разъединение по всем параметрам (дизъюнкция) (это термины Игоря Смирнова, но они соответствуют намеченной выше периодизации, см.: Смирнов 1991).

Характерно изменение отношения к художественному тексту в наши дни. Филологи первой половины нашего века текст понимали как исходное априорное понятие, как готовая в производстве вещь. Семиотики середины века понимали текст как пересечение точки зрения автора и читателя; такой текст каждый раз как бы воссоздается заново; он не только пишется (автором), но и читается авторски как заданный, как идея. С этим же связано широко распространившееся перенесение терминов специальных (текст, контекст, подтекст, затекст) на жизненные ситуации, т. е. вторжение в вещь (основная проблема постмодернизма).