Идеально другие. Художники о шестидесятых

Лида, ваши французские картины мало кто видел в России. В отличие от других художников вы бережете работы. А музейная выставка упирается в деньги — когда я пошел к Антоновой, она была «за», но музею нужны 50 тысяч долларов на каталог.

У меня достаточно современных работ, которые я делала во Франции. Есть даже реалистические, еще 44-го года. Старые работы есть и в России — у отца вашего прекрасная работа 67-го года. У бразильца очень хорошие были картины, я не думаю, что он от них отказался, у американца висели, он их не снимал. Даже к одному англичанину я пришла в Лондоне, у него висела моя картина. Хотя я столько лет не продавала свои работы, все берегла, сейчас подходит время, намечалась большая выставка в Русском музее, но время идет, и ничего не делается. Надо внимательно относиться к вещам — не дай бог, что со мной случится, никто не позаботится, чтобы должное место им найти. Мне надо пристраивать свои работы, которые я берегла, — а так мне абсолютно ничего не надо, совсем ничего. Может быть, в Третьяковке — но вы видели, что Андрей Ерофеев не очень заинтересовался. Может, потому, что я ему не звонила, не тревожила, не просила. Я хочу отдать графику на хранение в Музей частных коллекций. Везти обратно — целая эпопея, кому там это нужно, оно и здесь не нужно. Потопчутся на вернисаже — и все. Бывает, очень хороший художник, а никто не позаботится сохранить его работы. Я еще должна трудиться, Бог даст — начала писать картину семь метров. Надо было думать на старости лет, но теперь, когда уже начала, надо закончить! Деньги у меня сейчас есть, я хочу купить себе маленькое помещение, чтобы делать большую картину, посвящение Леонардо. Была у нас одна гостиница, сейчас ее купили другие люди, Игорь спросил, метров сто у них есть зала, большие окна, можно работать. Видите, я сюда приехала, а уже хочу что-то делать, сегодня опять на стол положила бумагу, чтобы работать. Вообще художнику трудно: живешь, работаешь, потом не знаешь, куда пристроить работы свои. Когда художник уходит, судьба должна позаботиться о нем. Хотя мы знаем и больших художников, как Рембрандт, который умер в подвале, — но все же лучшие его работы сохранились. Но тема эта нервозная.

Биография Л. А. Мастерковой, написанная в Москве

Я родилась в семье высококвалифицированного рабочего. Мои родители всегда с радостью воспринимали и поддерживали творческие начинания. Они обладали безупречным чутьем и вкусом. Оба моих деда были мастерами серебряного дела.

Отец мой очень любил живопись и настоящих больших певцов. Он собирал старинные граммофонные пластинки, часто их прослушивал. Прежде всего он ценил Федора Шаляпина и Энрико Карузо, из современных признавал только исполнительницу русских песен Лидию Русланову. В старой России было много первоклассных певцов, хоров, ансамблей, квартетов.

Мать моя была утонченной гиперчувствительной натурой, любящей матерью и другом. Она обладала большой интуицией, высшим пониманием мира. Мелочи жизни ее совершенно не касались. Она была глубоко верующим человеком в самом глубоком значении. Мне кажется, что ни одной минуты она не жила для себя. Все ее существо было проникнуто любовью и всепрощением. В раннем детстве она много читала нам и учила с нами стихи. В ней никогда не возникало сомнений, надо ли заниматься живописью, музыкой, пением, поэзией — эти проявления вызывали в ней восторг. Она в девять лет была в школе регентом, дирижировала хором. Я всегда имела в лице своих родителей поддержку, материальную помощь и сочувствие.

В детстве я страстно любила театр, музыку, очень любила петь. Десяти лет я поступила в Детский государственный хор под управлением В. Соколова. Играла в спектаклях. Училась музыке. Все свободное время от школьных занятий я проводила у своей учительницы музыки, Ольги Алексеевны Нестеровой, известной певицы Большого Императорского театра, где она выступала в заглавных партиях с Ф. Шаляпиным. В это же время я постоянно посещала оперу и драматические театры. Немного позже симфонические концерты. Любовь к музыке я сохранила и по сей день. Я воспринимаю классическую музыку и современную, вплоть до крайних течений равнозначно.

Привожу запись, сделанную мною в 15 лет:

«Музыка — восторг души. Грезы, надежды и радость. Иллюзия. Сочетание всего прекрасного. Гимн жизни. Сопутствие. Восхищение. Забвение. Терзание прелести душевной, от чего становится мучительно больно и в то же время необыкновенно сладостно. Сладостно от сознания — сознания чувствия восторженных звуков. Наслаждение которой дал нам Бог. Без чего трудно было бы жить на свете».

Музыка неотъемлемая часть моего существования.