Идеально другие. Художники о шестидесятых

Галя Маневич права, говоря, что «для того, чтобы общаться с этим человеком, нужно было отказаться от себя. В твой дом сразу же входит театр Зверева со всей своей атрибутикой». Но она более терпеливый человек, для меня выдержать эту пошлость было невозможно. Один раз, второй, третий. В четвертый раз оставалось только надеть ему мешок на голову и сказать: «Старик, прекрати!» Я просто перестал с ним общаться, и он даже боялся ко мне приходить. Знал, что выгоню. Хотя я знал людей, которые покупали у него стихи, картины. Покойный Лева Рыжов, например. И Зверев над ним издевался на моих глазах. Когда он чувствовал у кого слабинку, то начинал свои мазохистские шизофренические дела. Может, он вымещал свои собственные обиды, но, когда человек действительно был в него влюблен, и не просто словесно, а еще и помогал экономически, что было тогда не так просто, — все-таки надо его уважать. Или не брать деньги. И нечего издеваться над ним. Он постоянно боялся, что его посадят в психушку. КГБ мы все боялись, а Зверев — вдвойне, потому что был ку-ку. Что это, признак шизофрении? Или его страх перед ГБ? Мне кажется, что это мания преследования у него была. Но он очень остроумный человек был! Любил всякие прибаутки. Очень хорошо знал и видел человека, который сидит перед ним. Моментально оценивал его. У Толи была безукоризненная оценка. У него ко многим было ревнивое отношение, но он точно знал, кто есть кто по таланту. И он говорил об этом в лицо. И боялся тех, кто не велся на провокации. Если человек раскусывал его, то он начинал тихо себя вести.

Он постоянно издевался над Воробьевым, когда жил у него. И Воробьев настолько был адаптирован Зверевым, что нельзя было понять, Зверев перед тобой сидит или Воробьев. Он под него подстраивался всей своей интонацией и стилистикой. Воробьев Зверева никогда не любил и хотел освободиться от его влияния. И тут Вальку я понимаю. То, что они жили вместе, — это одно, но Зверев был большой экстрасенс, и его динамика перешла к Вальке один к одному. Оттуда и все его выдумки. В каждом из нас Смердяков сидит. Плавинский был и есть крупная личность, на одном уровне с Толей, а Валька — адепт Зверева и от него, к сожалению, зависел психологически. Потом, Валька ведь тоже художник. И он, конечно, хотел от него отвязаться, это естественно. Он мне говорил, что Зверев — бездарь, но это совершенно несправедливо. Что такое «музейная работа», что такое «картина», я не знаю и не могу сказать однозначно. Это личное мнение Валентина. Знал я и другого адепта, Михайлова-Романова, неплохой был художник, объекты хорошие делал. Жаль, умер уже. У него на «Кропоткинской» просто спальня общая была — там и Плавинский спал, и Зверев. Булатов не спал, конечно, Зверев его не любил — думаю, взаимообразно.

В биографии каждого художника существуют много жизней. Первое — рождение художника. Затем — его умирание. Потом время все расставляет по местам. Ведь Рембрандт тоже умер для истории — его подняли через 100 лет. То же и с человеком, с личностью. Я могу спокойно говорить о Звереве потому, что я его современник. А возьми сегодня какого-нибудь молодого художника, то он вообще скажет, что это не художник. Но я думаю, что в нем есть самое ценное, что хотят молодые, — чтобы в искусстве была жизнь! А он сделал жизнь — искусством. И это — самое ценное. Кабаков может делать любые хеппенинги на тему коммунизма и антикоммунизма, но это все придумано. А Толя делал настоящие хеппенинги — на Малой Грузинской он взял и обоссал свою выставку. И вся его жизнь — большой перформанс. И никто пока его уровня, кроме, может быть, Васи Ситникова, еще не достиг. Хотя с точки зрения художественной Яковлев для меня выше. Но если взять перформанс как язык искусства, то у Зверева, конечно, равных нет. Это — исключительное явление. Все Кулики, Бренеры и Приговы ему даже в подметки не годятся. У Зверева ведь адресата не было — в очень ограниченном пространстве он иллюстрировал свободу.