Идеально другие. Художники о шестидесятых

И я иду по Калининскому проспекту, подъездов нет жилых, нахожу, захожу в подъезд, смотрю, да, почтовый ящик «Кудряшов». Раз это башня, сажусь на лифт и еду до самого верха. Выхожу, высокие двери представительного хорошего дома. В коммуналке звонков шесть, позвонил «Кудряшов». Ни слуху ни духу, постоял — может, не живет уже, старые остались звонки, нет там никого. Нажал на звонок пониже, соседке, на всякий случай.

— Кто там? — подозрительно.

— Я к Кудряшовым.

Она открыла дверь на цепочке:

— Вы знаете, вы им позвонили, а они живут наверху.

Позвонил, в это время спускается женщина:

— Кто там?

Дверь не открывает, через щелку.

— Вы знаете, я к Кудряшовым.

— Ну я Кудряшова, что, что?

— Мне Платов сказал о вас с Ефросиньей Федосеевной.

— Что с ними, живы они?

— Живы, я и пришел к вам.

— Ой, ну я вам тогда открою.

И я по винтовой лестнице чугунной к ним поднимаюсь. А по дороге, смотрю, висят какие-то натюрморты, цветочки, портрет Ленина. Думаю, куда я пришел, какой Ленин, какой Кудряшов? Ну, я захожу, комната метров двадцать, и висят картины с хвостатыми ракетами. Размером 80 на 60 или 70. Все какие-то хвосты и летят ракеты. Небо такое все разделанное, но хвосты довольно любопытные, как-то закручены. И сидит человек. Она ему:

— Вань, Вань! Вот молодой человек от Платовой Ефросиньи Федосеевны, помнишь их?

— Мальти-помальти. — Он говорил уже присказками. — Ну помню, конечно, а что с ними?

Симпатичный человек, удивительный. Бедность, но чистота идеальная. Заштопанная рубашка-косоворотка, но все чисто. Бедность их сделала прозрачными, но очень чистыми. А картины висят только вот эти.

— Вань, молодые люди интересуются, что ты делаешь?

— Ну мальти-помальти — вот видите, вот о чем мечтал Малевич. Мы оказались в космосе — он же ведь о космосе мечтал.

Ну да, говорю. Я тогда, честно говоря, не знал еще о мечтах Малевича, потом узнал — а сам думаю: «Да… там Ленин, тут ракеты».

— Может, чайку выпьете, у нас нет ничего, вот бараночки есть.

— Спасибо, — говорю.

Ну, мальти-помальти.

— Вань, а может, мы покажем несколько работ? — вдруг она заговорила.

И в это время он достает шедевр. У меня мурашки по коже побежали, когда она показала эти работы.

— Ну, вот видите, мы это немного прячем. Иван Алексеичу в 34-м году справку дали, чтоб он живописью вообще не занимался. Запретили в молодости.

Справку он потом Костаки отдал.

— Да мы все прячем! У нас как праздник, так к нам энкаведешники, — она еще по-старому называла, — здесь демонстрации ходят, у нас раскладушки стоят. Они хорошие люди, всегда приносили вино, мы чай пили с тортом, и они у нас спали, в окно наблюдали за порядком.

«Мы все прячем, но энкаведешники люди хорошие, нас не обижали» — вот такая вот история любопытная. Это год 63-й.

Работы он показывал не сразу, постепенно. Я им рассказал, кто такой Костаки, какая у него коллекция. На второй раз мы пришли с Лидкой. А потом я туда Костаки привел, и это был цирк.

Прихожу с Костаки, она показывает работы, он сидит, «мальти-помальти».

Костаки говорит:

— Володь, Лид, это же прекрасные работы, такое явление в русском искусстве. Я коллекционер — Володя, Лидочка не дадут соврать, у меня многие есть, — и перечисляет.

— Ой, у вас такие картины висят, ой, Вань, ты слышишь, такие картины!

— Ну, мальти-помальти, мы ж не знаем с тобой ничего, живем тут в этой башне.

— Я хочу у вас купить картину. Сколько вы хотите?

— Ой, правда, что ли? Да сколько — мы не знаем. Мы ничего не знаем.

— Володь, Лида, как ты думаешь, сколько им можно дать?

— Не знаю, Георгий Дионисыч, поди там разбери.

— Я вам скажу, я вам могу дать 300 рублей.

— Ой, благодетель ты мой!

Она на колени перед ним, руки целовать.

— Вань, да мы ж тебе пальто с воротником купим! А я себе ботики. И сестра ходит, сапоги прохудились. Да неужто вы купите?

— Да, сейчас отсчитаю деньги.

— Вань, ну давай подарим еще!

И он покупает, и одну картину они ему еще дарят. Это Оренбургский театр, которого он делал оформление, потрясающая работа.

Так мы с ним познакомились. Потом Костаки хотел им помочь, но покупал все по 200–300 рублей. И тогда он сказал Мясникову: «Надо помочь — такие вещи пропадают, по 200–300 рублей». Была одна работа, они очень хотели мне ее подарить — вроде какую-то роль в их жизни сыграл. Я пришел. Серая, потрясающей красоты вещь.

— Володечка, я бы с радостью ее подарил, но у Зиночки вся родня раздетая, возьми хоть в рассрочку за 150 рублей.

А откуда у меня тогда деньги такие? Не возьмешь нигде. Потом эта работа попала в собрание Костаки. А когда Кудряшов умер, Мария Вячеславовна Горчилина, у которой Комисаренко жил, сказала мне:

— Володь, знаешь, какая история, ты хоть с ней поговори. Она звонит и говорит:

— «Мань, я иду к Ванечке, я жить не хочу, без него мне жизнь не нужна просто. Я купила пирамидолу, намбуталу, говорят, если размешать все, этого мне хватит — вдруг меня оживят».

— «Зин, ну что ты, Ваня тебя подождет! Живи пока, на кладбище к нему ходи».

И в один прекрасный день она узелки собрала, всем написала кому чего, что в Третьяковку, выпила — и все. Через года полтора-два.