Идеально другие. Художники о шестидесятых

— Старик, я тут нашел, за подкладкой рваные валяются, три десятки.

— Ну, вот видишь, нашел, ну тогда идем.

Он один боялся, чтоб не забрали. Идешь к ресторану, берешь три бутылки коньяка. Тут уже все хорошо, тепло! Чего-то я готовил, суп, картошку пожарим, колбасятину, ну как обычно. А дальше начинались разговоры. Часто бывало о художниках. Он никогда плохо ни о ком не говорил. Никогда. Единственное, о ком он мог даже вспылить иногда, — это Яковлев. Я думаю, это единственный художник, к которому он как-то ревновал. Чувствовал, что-то есть в этом Яковлеве, чего ни у кого нет, какая-то другая природа сумасшедших. Такой же, как и он. Хотя психопатии у них разные были. Показывал работы — вижу, бесится. А я продавал работы пачками, всем помогал, себе ничего не брал. Иностранцев у меня много было в общении, кто приедет — вот Зверев, Яковлев, мои работы, Плавинский иногда оставлял, но реже.

И вот я ему Яковлева работу показываю.

— Старик, кол.

Следующую.

— Два с минусом.

Дальше.

— Нальешь мне по полоске, грамм пятьдесят?

На бутылке разные полоски — «Московская», такая, сякая.

— По какой полоске лить?

По этой, вижу, много.

— Старик, ты мне по верхней полоске налей.

— Ладно, хуй с тобой, три с минусом.

— Почему? Замечательная работа!

— Старик, я тебе знаешь, что скажу, — он, блядь, ходит в дорогом пальте с каракулевым воротником.

Он всегда это пальто приписывал Яковлеву. А Яковлев считал его большим художником, называл бойцом почему-то.

— Володь, Володь, Зверев же — это хороший боец!

Однажды мне Толька рассказывал, как он Яковлева пригласил в ресторан, в «Поплавок» у «Ударника». Встретил случайно Яковлева:

— Старик, пойдем в ресторанчик!

А Яковлев если выпивал, то творил бог знает что. В общем, двое сумасшедших оказались в ресторане. Яковлев, может, спокойней был, но Зверев чем больше с ним находился, тем больше накачивал себя всякой подозрительностью. Дали меню.

— Старик, ты чего есть будешь? Это не хочешь, то не хочешь.

— Старик, давай отсюда досюда возьмем.

Набрал до хуя, официанты все принесли, завалили едой. Яковлев как давай жрать все подряд, одно за другим. «Блядь, что он делает на хуй — надо бежать!» И под видом, что в туалет надо, уходит из ресторана и оставляет Яковлева для расплаты. Яковлев ни хуя не понимает, Зверева нет, набрали до хера, я ничего не знаю, он заказал, я ухожу. Его тормознули, позвонили куда, вторая группа — «Иди, больше не приходи, мы не пустим». Вот так Зверев Яковлева пригласил в ресторан.

Рудик рассказывал мне, как привез к реалистам Аркадия Северного, поставил его запись, «Толя, смотри, это он поет!» — но Зверев был пьян, стал хамить, Аркадий ушел — «Что это, кто это?».

Были унизительные сцены у реалистов в Камергерском, я был там с ним несколько раз, не помню, как их звали. Алкаш такой. Зверев звонит:

— Я зайду.

— С кем ты?

— Я с Немухиным.

— Ладно, хуй с тобой, с Немухиным вместе давай заходи.

— Пришел, гений хуев, блядь. Еще один, что ли? А мы, по-твоему, что такое? Говно что ли?

— Вы-с замечательные! — «Вы-с» он говорил.

— Да блядь как замечательные. Ладно, хуй с тобой, садись, ботинки не грязные? Деньги есть? Рублишко рваный?

— Ну какой-то завалялся там трояк…

— Давай на хуй на стол.

Ну, тот лезет по карманам, он зовет второго:

— Старик, у этого разъебая трояк…

— Если ты, блядь, про мою Таисию скажешь плохо, я тебе, сука, морду всю набью на хуй.

— Да не, ну что вы, я вашу Таисию нисколько не трогал…

Жена его, Таисия.

— Ты, блядь, только тронь на хуй мою Таисию, я тебе всю морду на хуй расквашу.

— Гений, я тебе покажу говно собачье. А я, по-твоему, кто?

— Ну, вы-с, конечно, гений первый.

— Ну, давай сбегай, принеси нам.

— Немухин, вы что, приятель его, что ль?

— Ну да, говорю, в какой-то мере приятель.

— Странного вы себе приятеля нашли.

Но ко мне он не цеплялся. Ну, принес, там закуска, плавленый сырок, черный хлеб, колбасы кусок.

— Веди себя прилично, сука, будешь плохо себя вести — вот имей в виду, выгоню под стол, там сиди как собака.

Вот так с ним обращались, кошмар какой-то. Он к ним ходил, ночевать негде, но он знал, что они его любят тоже, это такой вот пьяный жаргон.

Там же его учитель жил, который преподавал в 1905-го года, Синицын.

Я встречался с его преподавателем и спросил:

— За что вы Зверева уволили?

— Володь, ну представляешь, висел портрет Маленкова, не на чем писать, он снял, перевернул, замазал и накатал натюрморт. Его ничему не учили, я к нему подходил, и он мне говорил: «Старик, это не твое дело, ты смотри, чтобы мы не дрались и друг у друга кисточки не воровали. А мы сами разберемся».

Вот и прицепились. А уволили за то, что бороду носил, как стиляга, — нельзя было. Булганину или Калинину козлиную бородку можно было, а молодому художнику нет.