«Иду на красный свет!»

С тех пор прошло много лет. И теперь, десятилетия спустя, размышляя о прошлом, я вижу, как механизированное производство оттесняет ручной труд, неотвратимо приближая его конец. Уходят в прошлое умельцы-корзинщики, мастера по литью из олова, искусники-слесари, чеканщики, скрипичных дел мастера, краснодеревщики, даже трудно припомнить, кто еще. Техническая революция шагает семимильными шагами, и сегодня машины умеют делать почти все, даже сочиняют музыку и слагают стихи.

И все-таки искусство будет жить лишь до тех пор, пока оно остается делом рук мастеров. Искусство с незапамятных времен всегда было ближе ремеслу, чем производству. Оно немыслимо без упорного, изнурительного труда, без мук и терзаний, без терпеливой, длительной, на совесть работы, когда все — от подготовки материала и до готового изделия — дело рук твоих. Поэтому мы говорим о мастерских художников. Ибо художник не производит, он не машина. Он человек, и он творит.

В конце 1910 года в Писеке открылись два первых кинематографа. До той поры фильмы демонстрировались от случая к случаю, в трактирах, загородных ресторанах, а одну зиму — в гардеробной сокольского{22} клуба. Инициаторами были два маляра — Карел Малкус и Эдуард Ванек. Зимой они подолгу не имели работы, так как в это время обычно никто квартир не ремонтировал. В поисках заработка Малкус и Ванек решили испробовать кино. Нельзя не оценить, что они обратились к этому выдающемуся изобретению века в те годы, когда оно только входило в жизнь. Вместе с кинематографом они пережили все его детские болезни. Малкус и Ванек начинали как компаньоны, но не сработались и разошлись. Каждый добился концессии на открытие собственного кинематографа.

Мы хорошо знали Ванека и его семью, давнишних наших соседей — они жили с нами в доме Райнеров. Все наши симпатии были на стороне их кинематографа, который назывался «Кино Эдисон». Малкус под свой кинотеатр «Роял» снимал помещение в гостинице «У золотого колеса», а Ванек, человек более предприимчивый, выстроил за городским парком новое здание — факт сам по себе примечательный.

Репертуар фильмов тогда был небогат. Да и сами фильмы были очень короткими. Пятиминутные комедии чередовались с кадрами из жизни природы. Гвоздем программы считалась драма. Герои дико таращили глаза, гримасничали и жестикулировали, будто разговаривали с глухонемыми.

Пан Ванек был замкнутым, молчаливым человеком, его жена — доброй и отзывчивой женщиной. Всем, чем она владела, она готова была поделиться с другими. Двери их дома были открыты для каждого.

Мы чувствовали себя в их семье непринужденно. И еще больше привязались к ним, когда пан Ванек открыл этот свой кинематограф, где благодаря стараниям пани Ванековой добрую половину зрителей составляли родственники и знакомые, проходившие бесплатно. Уж мы, конечно, пользовались каждым случаем.

В те далекие времена фильмы показывали в сопровождении граммофона. Пластинки подбирались в соответствии с содержанием фильма.

Если на экране, обычно грязном, словно его поливали непрерывные дожди, журчал в расщелине скал ручеек и вода пенилась и бурлила между камней, то ставилась пластинка «Геркулесовы воды» или «Сказки Венского леса». Если же героиня в самый напряженный момент бросалась с высокого обрыва в море из-за несчастной любви или, к примеру, в фильме «Горнозаводчик» соперники стрелялись на дуэли, то заводили пластинку «Прощание с родиной» или «Кладбища, кладбища…» и «Голубку». К комическим фильмам подбиралось что-нибудь мажорное и темпераментное вроде галопа или польки, отвечающее ритму и темпу стремительного действия. В одной из таких картин, например, комик Леман, прозванный у нас Леманчиком, нес в руках яйцо. На улице он с кем-то столкнулся и упал, а когда поднялся, то сбил с ног того, кто помогал ему подняться. И так оба по очереди без конца падали и поднимались.

Одно время обслуживать граммофон приходилось мне. Боясь что-нибудь пропустить в картине, я больше следил за происходящим на экране, чем за сменой пластинок. И часто случалось, что, расширяя свой кругозор за счет новой продукции копенгагенской кинокомпании, я забывал подкрутить ручку и проклятый граммофон выдыхался раньше, чем герой. Иногда в темноте я путал пластинки, отчего возникали непредвиденные ситуации, Олаф Фёнс кого-то душил, а из граммофона в это время неслось «Моя золотая, стобашенная Прага». Порой зал замечал это несоответствие, публика начинала свистеть, и пани Ванекова спешила исправить мою ошибку и навести порядок.