«Иду на красный свет!»

— Утопию в духе Жюля Верна, только современную, о том, каким будет мир лет через пятьдесят и какие удастся творить чудеса, когда технику поставят на службу прогрессу. Представляешь, до чего прекрасной станет жизнь, если не будет войн?

— Да уж мог бы кое-что представить, — похвастался я, чтобы не оставаться в долгу.

— Представляешь, какую замечательную вещь мог бы написать о будущем коммунист? И не какие-нибудь там досужие вымыслы, вроде замятинского «Мы»{177}, а самое настоящее научное предвидение, в духе жюль-верновских прогнозов. Кто, по-твоему, одолел бы эту тему?

— А ты сам?

— Хм…

— В самом деле, отчего бы тебе не взяться за это?

— Ты думаешь? В самом деле, а?.. — серьезно проговорил Фучик.

И мы пошли догонять друзей.

Фучик был одним из самых добросовестных журналистов, каких мне довелось знать. Он считал себя романтиком, однако большего поборника правды, чем он, трудно было найти.

* * *

Большую часть своей жизни мое поколение прожило по чужим углам, проводя время в кафе. Там, где ты снимал койку, можно было только поздно вечером лечь в постель, а рано утром уйти. В квартире обычно не было ванны, в углу комнаты стоял на табурете жестяной таз, рядом с ним на полу — кувшин с водой. Шкаф для одежды, маленький стол и два стула. Вам принадлежало здесь только то, что вы принесли с собой в чемоданчике, — две-три смены белья, зубная щетка и книги. Получить комнату на одного жильца было трудно. Еще труднее было найти комнату с отдельным входом из коридора. Такая комнатушка стоила до четырехсот крон в месяц, а мы зарабатывали крон семьсот-восемьсот. Самые дешевые были комнаты, где жило по нескольку ночлежников.

Современная молодежь этого себе не представляет. Теперь двадцатипятилетние живут в отдельных квартирах с ваннами и центральным отоплением.

А я впервые заимел собственную квартиру в сорок один год.

Нашим домом было кафе.

Там мы проводили большую часть времени после работы.

Но это вовсе не значило, что мы бездельничали или выпивали.

В кафе писали, занимались, читали, встречались с друзьями и знакомыми.

Чтобы пойти в кафе, довольно было двух крон.

В Праге, Брно и Братиславе некоторые кафе посещались исключительно людьми искусства. В Праге это были «Тумовка», «Метро», «Народни»; в Брно — «Авион», а в Братиславе — «Редута», «Астория» и «Метрополь».

Кафе были нашими политическими и художественными университетами.

И все мы любили природу.

Все, кого я знал, питали к ней самые глубокие и горячие чувства.

Будь я художником, я бы ни за что не стал рисовать портреты людей, а писал бы портреты природы.

Я вырос среди природы и любил книги Лондона, Твена, Гоголя, Чехова, Толстого, Тургенева, Горького, Неймана и Шрамека.

О природе вы прочтете во всех моих книгах, потому что любовь к ней я пронес через жизнь. Мне нравится природа, она дорога мне, как и самые смелые достижения в науке и технике, в устройстве современного мира. Мне дороги любые проявления, свидетельствующие о романтичности человеческой души, нашедшей отражение в литературе конца прошлого века. Чего бы добился человек, если бы все на свете служило миру, прогрессу и счастью людей!

Любил природу и Незвал.

Я познакомился с ним в конце двадцатых годов, но задолго до этого знал его поэтические сборники и мог прочитать наизусть половину его «Пантомимы» и почти всего «Эдисона». Книжечку Незвала о Волькере я зачитал до дыр. Он видел Волькера глазами поэта и судил о нем так верно и точно, что одна эта книга могла затмить ученые труды о Волькере.

Мы с Незвалом распили не одну бутылку вина и прободрствовали не одну ночь. Не всегда это кончалось мирно. Незвал вспыхивал как порох, и в такие минуты его взрывная энергия удесятерялась. А если присутствовал и Ян Славичек{178}, то пространство вокруг нас походило на бушующую стихию.

Незвал, человек открытой души, бесхитростный, любил проводить время в кругу друзей, но, когда речь заходила об искусстве, был непримирим и с друзьями, оказывавшимися по другую сторону баррикады, расходился без всяких околичностей. С некоторой долей меланхолии, но бесповоротно.

Он любил поэтов и никому не завидовал, всегда охотно покровительствовал молодым.

А вот скуку и виновников скуки ненавидел.

Никто лучше его не описал атмосферу ночи большого города:

Белку огненную будущих годов,ангела углов, ворот, домов,розу ресторанов и хрустальных баров,огненный фонтан ночных бульваров,городских мостов светящиеся четки,ореол для уличной красотки,светлые венцы для кораблей морских,сдержанные слезы башен городских…[17]

И никто лучше его не выразил поэтическим словом мимолетные впечатления деревенской жизни: