Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Он несколько раз задумчиво поблуждал по дому. Первую от входа большую проходную комнату у них принято было называть гостиной. Из нее несколько дверей – в столовую, в спальню родителей, в комнату для малышей. Старшие дети жили в мансарде. Раньше ступени лестницы так не скрипели… Одиночество сделало их явно разговорчивее. Впрочем, не только они постарели. При синхронном течении возраста лестницы и человека надо учитывать, что вес Феликса тоже изменился.

На прежнем месте обнаружил он многие памятные вещи – их кровати и письменные столы наверху, покрытый слоем пыли глобус… Вот сейчас на нем почти неразличимы границы между государствами и даже материками. «Глобус победившей всемирной революции» – откуда-то из подсознания пришел на ум этот шутливый образ.

Круглый стол и фортепьяно на тех же местах внизу. По вечерам мама собирала детвору за этим столом, и начинались задушевные беседы, интересные игры, а иногда и танцы, читали стихи, пели песни польских повстанцев, живо обсуждали и историю, и события дня.

Елена Игнатьевна старалась не делать скидки на возраст и не скрывать от них реального положения дел. Открыто говорила о том, что волновало и её саму. Рассказывала о контрибуциях и о налогах, которыми донимали поляков, каким преследованиям и казням они порой подвергались… А за окнами, будто тоже волнуясь и негодуя, шумел могучий лес. Вот тогда и закладывались в пареньке первые смутные очертания будущего жизненного пути. Уже с тех времен каждое насилие, о котором он узнавал, воспринималось как насилие над ним лично.

У Феликса была хорошая память, поэтому в четыре года он, поражая отца, уже декларировал наизусть большие отрывки из поэмы «Пан Тадеуш» Мицкевича, стихи Юлиуша Словацкого, рассказывал младшим сказки и басни.

Благодаря матери, или, как он ее любовно называл, «матусе», и вот этому старому фортепьяно богемской фабрики «В. Ф. Червеный и сыновья» с пожелтевшими клавишами из слоновой кости и подсвечниками дети знакомились с музыкой Бетховена, Шопена, Огинского… Феликс сейчас вспомнил, как в одном из писем сестре искренне и пылко написал: «Я благословляю свою жизнь и чувствую в себе и нашу мать, и все человечество. Они дали мне силы стойко переносить все страдания. Мама наша бессмертна в нас. Она дала мне душу, вложила в нее любовь, расширила мое сердце и поселилась в нем навсегда». Это были вовсе не высокие слова, это были высокие чувства, которые воспитала во всех своих детях Елена Игнатьевна.

«Всё так небрежно здесь, но вид всего так сладок!» – не покидала его строчка из выученного в детстве «Пана Тадеуша». Как созвучны его чувства тем, которые владели Мицкевичем, вынужденным жить вне родины!

Вовсе не случайно, что и в его душе начали рождаться поэтические строки. Но эта прелесть, эта отдаленность от обжитых мест, от цивилизации, эта естественность и натуральность окружающей природы, этого чудесного храма скитальцев, которые в детстве так радовали Феликса, теперь обернулись другой, темной стороной.

Затяжная война заставила многих местных жителей, избежавших мобилизации, бежать с семьями и скарбом на восток. Поезда ходили нерегулярно, особенно пассажирские. Феликс ехал через Минск и случайно узнал, что горожанам выдают по 4 фунта хлеба на человека на две недели. Не хватает и топлива, и предметов первой необходимости. А в волостных городах, понятно, ещё тяжелее со снабжением и продовольствием. Деньги теряли покупательную способность.

Банды расплодившихся дезертиров в поисках наживы рыскали по обезлюдившим окрестностям, грабя и сжигая брошенные имения, усадьбы, фольварки и хутора. Наглядевшись на ужасы в окопах, они не останавливались ни перед чем. Население, конечно, тоже вооружалось.

Осмотрев дом, он побывал и на могиле брата на кладбище в деревне Деревная, куда его сопроводил взявший на себя заботы по похоронам местный ксендз Живицкий, сменивший Киприана Жебровского, сорок лет назад крестившего здесь, в приходском костеле, младенца Феликса Дзержинского.

Стась нашел свой последний приют рядом с отцом, на надгробной плите которого высечена простая надпись: «Покой праху Справедливого». «Покой праху Доброго» – такие слова теперь могли бы дополнить их семейный пантеон.

Поблагодарив ксендза и оставшись один, Феликс долго стоял, не поднимая глаз, вспоминал сестру, брата, мать, чья могила была не здесь, а в Вильно, и молча плакал.